Жильцов пришёл ровно в полдень.
Он вошёл всё тем же неспешным, гладким, при том же чернильном подьячем с конторкой, при тех же двух бородатых свидетелях. Оглядел спальню, старика на подушках, Глеба у изголовья – одним снимающим всё взглядом. И проговорил ласково, буднично, как о деле решённом:
– Ну, лекарь. Срок вышел. Поднял его сиятельство?
– Подниму сейчас, при тебе, – сказал Глеб. – Он собрался с силами за ночь. На малое время в разум придёт. Только, Аникей Петрович, уговор: не части, не дави. Сердце на волоске. Дашь ему сказать своё – хорошо. А станешь понукать да за руку хватать – сорвётся, и не будет тебе ни подписи, ни завещателя. Понял?
– Понял, понял, – Жильцов даже руки развёл миролюбиво. – Мне спешить некуда. Поднимай.
Глеб склонился над стариком. И сделал то, что умел, – позвал его назад теми путями, какими зовут с самого края: резкий дух нашатыря под нос, растирание, короткие звучные хлопки по серым щекам, ладонь на грудь, ловящая гаснущий ход, и голос, негромкий, властный, тот, каким возвращают уходящих: «Ваше сиятельство. Слышите меня? Откройте глаза. Вы мне нынче нужны в разуме. Слышите – нужны. Возвращайтесь».
И огневик под сердцем плеснул было жаром на близкую смерть, и холодный поднял голову на чужих людей в комнате, – а Глеб придавил обоих одним усилием, коротко и точно, как прижимают бьющий сосуд: не до боя нынче, лежать. Он весь ушёл в кончики пальцев, в это тонкое ремесло возвращения, где чуть передавишь – убьёшь, чуть недожмёшь – не добудишься.
Веки старика дрогнули. Поднялись. И в мутном сперва, а после всё яснеющем взгляде проступил – он, волк, гроза Домов, вернувшийся из-за самого края на свой последний, выпрошенный лекарем час.
– Пришли, – прошелестел Острожский, обведя комнату глазами: подьячего, свидетелей, гладкого Аникея Петровича с бумагой. Он всё понял разом, старый паук, ему не надо было растолковывать. – За подписью пришли. Землю мою переписывать. Покуда тёплый.
– Волю вашу на бумагу положить, ваше сиятельство, – мягко поправил Жильцов, шагнув ближе с готовым листом. – Как вы сами и распорядились. Вот, извольте, тут приложить руку. Подьячий поддержит перо, вам только знак поставить.
Старик поглядел на бумагу. Поглядел на Жильцова – долго, снизу, тем чистым предсмертным взглядом, что видит уже сквозь людей. И Глеб, державший пальцы на его жиле, почувствовал, как под этим взглядом у самого Жильцова на миг дрогнули пальцы на бумаге, – ходок кольца на один удар сердца ощутил, что умирающий видит его насквозь.
– Знак поставить, – повторил Острожский тихо. А после, собрав в голос остаток силы, что копил ему всё утро Глеб, выговорил ясно, раздельно, чтоб слышали и подьячий, и свидетели, и стены: – Не поставлю.
В спальне стало очень тихо.
– Ваше сиятельство, – начал Жильцов, и в ласковом голосе прорезалась первая жёсткая нота, – вы в горячке, вы сами же...
– Я в разуме, Аникей, – перебил старик, и слабый голос его на имени управляющего вдруг налился такой холодной, ясной ненавистью, что подьячий отступил на шаг. – Впервой за месяц в полном разуме, лекарь постарался. И в разуме этом говорю при свидетелях: воли моей на эту бумагу нет и не будет. Землю мою – никому. Ни короне, ни подставному, ни тем, что за подставным. Пиши, подьячий: завещатель в твёрдой памяти отказал. – Он перевёл клокочущее дыхание и договорил, глядя Жильцову прямо в глаза, тише, только для него, но Глеб услышал: – Что, не ждал? Думал, помрёт паук молчком, отпишет вам всё, как велено, и ляжет? Тридцать лет вашу волю носил. Хоть в смертный час – свою. Передай хозяевам, кому передаёшь: одну руку они выбросить успели, а подпись с неё снять – нет. Опоздали на один мой ясный час.
Он откинулся на подушки, разом истратив всё, что копилось, и сердце под Глебовой рукой пошло вразнос – но старик ещё держал глаза открытыми, ещё горел в них тот последний торжествующий огонь человека, что напоследок плюнул в лицо тем, кто тридцать лет держал его на поводке.
А Жильцов молчал. Гладкое лицо его не двигалось, но Глеб, научившийся за этот месяц читать неподвижное это лицо, видел, как за ним холодно и быстро всё сходится. Ходок кольца стоял над своим завещателем, у которого он тридцать лет думал купить последнюю подпись, – и завещатель отказал, отказал не по-стариковски, слепо, а зряче, назвав вещи именами, показав, что знает про кольцо, знает, чей Аникей, знает всё. А рядом стоял лекарь. Лекарь, что поднял умирающего в разум – аккурат к тому часу, когда тот смог сказать «нет». Лекарь, что вторые сутки цепляется за эту жизнь так, будто она ему дороже своей.
Жильцов медленно повернул к Глебу гладкое лицо. И в спокойных глазах его больше не было ни ласки, ни того ровного скучливого пригляда, с каким он месяц глядел на хлопотного лекаришку. В них стояло другое – холодное, окончательное, то, с каким глядят на распознанную наконец, разгаданную вещь.
– Уведи людей, – ровно сказал он подьячему, не сводя глаз с Глеба. – Подписи нынче не будет. Ступайте все. – И когда чернильное шествие, пятясь, вымелось за дверь, Жильцов проговорил тихо, почти без выражения, и оттого страшно: – Складно, лекарь. Ах, как складно ты его поднял. Аккурат сказать «нет». Я всё думал, чем ты переменился. Вот и понял. – Он шагнул к двери, остановился на пороге, оглянулся. – Волк-то нынче помрёт, ты его последнее выжег. А как помрёт – спрошу с тебя за всё разом. И за «нет» его. И за то, что ты не тот, за кого себя выдаёшь. Готовься, лекарь. Крыша твоя вот-вот.
Он вышел. А старик на подушках захрипел, заваливаясь в тот дырявый гибельный трепет, из которого Глеб выкупал его уже дважды, – и Глеб рванулся к нему, к сорвавшемуся сердцу, зная, что третьего раза это сердце не переживёт, и всё равно кладя ладонь на впалую грудь, потому что не умел иначе, не тем был устроен.
Глава 14 Последняя нитка
Свеча наверху догорала третью за ночь, когда сиделка тронула Глеба за плечо.
Он не спал – он давно уже не различал, спит или нет, всё смешалось в одну серую муть, – но на прикосновение поднялся сразу, всем телом, как поднимаются по тревоге. Баба стояла над ним простоволосая, с трясущейся свечкой, и лицо у неё было того особого цвета, какой бывает у людей, увидевших смерть вблизи.
– Барин. Отходит. Синий весь, и не дышит почти.
Глеб был у постели прежде, чем она договорила.
Сердце под его ладонью колотилось, как пойманная птица о прутья, – часто, пусто, вхолостую. Он знал этот трепет. Из него не возвращаются, если не поспеть, а поспеть было почти нечем: третьего удара в грудь это сношенное сердце уже не переживёт, он сам себе сказал это вчера. Оставались руки, боярышник да голос.
– Свету, – бросил он сиделке, не оборачиваясь. – Все свечи, что есть. И воды горячей. Живо.
Она метнулась. Глеб приподнял старика выше на подушках, запрокинул серую голову, чтоб не запал язык, нашёл на дряблой шее сорвавшуюся жилу и вслушался в неё пальцами. Ход был дурной – частил, проваливался, снова частил, как загнанная лошадь, что вот-вот падёт. Он вдавил старику под язык каплю настойки, растёр холодные виски, надавил в одну ему ведомую точку под грудиной, будя оглушённый ход. Всё как всегда, за столько ночей выученное до самых пальцев. Кроме одного.
Руки дрожали.
Не от страха – от третьих суток без сна. Пальцы, которыми он в двух жизнях двадцать лет резал по живому и не промахивался, ходили сейчас мелкой, изменнической дрожью, и жила скользила под ними, и он терял её, и снова ловил, и опять терял. Тело добралось наконец до самого края и предъявляло счёт именно теперь, когда права на дрожь у Глеба не было ни на волос. Он сжал кулак, разжал, сжал снова, гоня кровь в непослушные пальцы. Не помогло. Дрожь сидела глубже, в самих жилах, в трёх бессонных сутках, которых ничем было не отмотать.
И дрожь эту учуял холодный.
Он поднялся тихо, без крови рядом, на одной Глебовой слабости, – мертвец всегда чуял, когда хозяин слаб. Медь и озон легли на язык, свой пульс у Глеба провалился в чужой, замедленный, тяжёлый ход, и в дрожащие пальцы вошла не его – ровная, покойная, стылая твёрдость. «Дай, – сказал холодный без слов, деловито, по-хозяйски. – У тебя руки пляшут, у меня нет. Я подержу жилу. Мне не впервой держать чужую жилу под пальцами – я по ним всю жизнь и работал». И пальцы вправду стали. Дрожь ушла. Жила легла ровно, послушно. Всё сделалось легко, точно, чисто.