Литмир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

И это было страшнее всякой дрожи.

Потому что следом, той же ровной твёрдостью, холодный повёл дальше – мягко, почти лаской: «А хочешь, и не толкнём? Одно бездействие, лекарь, ничего делать не надо. Не дожать, не долить – он сам отойдёт, тихо, а ты устал, рука дрогнула, кто ж спросит с уставшего. Ты его смерти хотел двенадцать лет. Вот она, под пальцами, только разожми. Отдохнём наконец. Оба отдохнём». И рука – чужая уже наполовину рука – послушно замедлила счёт, готовая просто перестать, отпустить, дать сорвавшемуся сердцу доспотыкаться до конца.

Глеб рванул её обратно.

Не страхом – не успел испугаться. Не торгом – торговаться было некогда. Тем злым, коротким, идущим из самого нутра приказом, каким осаживают дрогнувшую под скальпелем кисть, когда под ножом чужая жизнь: моя. Рука – моя. И дожал жилу сам, своей дрожащей, честной, изменнической рукой, потому что чужая ровная твёрдость вела не туда, а его собственная, пляшущая, – туда.

Сердце поймалось.

Дырявым, страшным, на самом донышке – но пошло. Глеб влил боярышника, растёр грудь, поднял выше изголовье, и волк вздохнул с длинным клёкотом и уплыл обратно на дно, глубже прежнего, туда, откуда звать его было уже нечем и незачем. Сиделка стояла в дверях с охапкой свечей, не смея войти, и глядела то на живого ещё старика, то на лекаря, что покачивался над ним.

– Живой, – сказал ей Глеб. – Ставь свечи. И сядь, не трясись. Помрёт – не от тебя.

Баба закивала, засуетилась, стала совать свечи в шандалы дрожащими руками, роняя, и по стенам спальни заходили, задёргались большие косые тени. В комнате густо стоял тот кислый, ватный дух долгого умирания, что ни проветрить, ни забить ладаном, – дух остывающего тела, воска, лекарств и несменяемой духоты. За обмёрзшим окном не начинало ещё сереть: до рассвета было далеко, самый глухой час. Глеб сидел на краю постели, свесив руки между колен, и качался – мелко, едва заметно, как качается стоя заснувший на ногах. Тело своё он теперь чуял смутно, будто чужое, надетое на него сверху и плохо пригнанное. Надо было встать, влить старику ещё боярышника, сменить сиделке воду. Он всё это знал и всё не мог оторваться от постели, будто корни пустил.

Он отнял руку от стариковой груди. Она блестела от пота и дрожала теперь открыто, не таясь, и Глеб глядел на неё, как на чужую, потому что минуту назад она такой и была. Он поднёс её к глазам, к самому лицу, разжал и сжал пальцы. Свои. Пока свои.

– Твой дом теперь я, – сказал он холодному хрипло, вслух, чего прежде не делал. – А не эта постель. Понял?

Холодный не ответил. Он осел внутри сыто, довольно, лениво, будто хозяин ему сейчас что-то важное уступил. И то была правда: Глеб впервые сам позвал его на подмогу и впервые чуть не проиграл ему собственную руку. Он знал теперь верно то, о чём прежде только догадывался: каждая бессонная ночь, каждый час, когда он выжат до дна, истончает ту перегородку, за которой сидят двое. Сильный он им хозяин. А слабый – уже вполовину сосед.

Он хотел встать от постели – и не встал.

Серый снег, что трое суток стоял по самым краям глаз, вдруг хлынул к середине, залил всё, спальня качнулась, накренилась, пол ушёл вбок. Глеб потянулся за столбик кровати, промахнулся мимо на ладонь, и это было последнее, что он отметил ясно, – как рука хватает пустоту. Дальше был глухой удар о доски, вскрик сиделки где-то высоко над ним, топот, и накрывшая всё разом тёплая чёрная вода. Тело, которому он трое суток приказывал молчать, наконец перестало слушаться и вырубило хозяина без спроса – как гасят перекаленную, оплывшую до основания свечу.

***

Он вынырнул не сразу и долго не мог понять, где он.

Потолок был низкий, чужой, не тот, под которым он падал. Свеча оплыла до другой трети. Он лежал на своей лежанке, внизу, в своём крыле, укрытый чьим-то тулупом поверх одеяла, и в теле стояла ватная, гулкая, звенящая пустота – та, что приходит после первого сна за долгую бессонницу, когда проспал не отдых, а обморок. Голова была чугунная. Но серый снег из глаз ушёл. Впервые за трое суток Глеб видел резко, ясно, до последней трещинки в бревне над головой.

В крыле было по-утреннему стыло, печку с ночи не топили, и он лежал одетый, поверх одеяла, придавленный чужим тяжёлым тулупом. В углу, привалясь к стене, посапывал Гриша – крепко, с присвистом, по-детски приоткрыв рот. За стенами понемногу оживал большой дом: где-то далеко хлопнула дверь, простучали по мёрзлому насту шаги, заскрипел ворот колодца, забрехала и смолкла собака. Обыденные звуки чужого сытого утра, которому не было дела ни до умирающего наверху, ни до серых у ворот, ни до того, что жизнь в этом доме висит нынче на одной дырявой стариковской жиле.

– Ожили, – сказал Демьян с табурета у изголовья. – Ну слава те господи. А то я уж вас так и эдак прикидывал.

– Долго я? – голос сел, во рту было сухо.

– Часов пять. – Демьян сунул ему в руки кружку с чем-то тёплым, кисловатым, травяным. – Пейте, барин, это Марфа с поварни сбила, отвар какой-то, велела влить в вас непременно. Пять часов дрыхли, как убитый. Я над вами и посидел, покараулил. Непривычное дело – лекаря караулить, обыкновенно оно наоборот.

Глеб отхлебнул. Отвар был горячий, отдавал зверобоем и ещё чем-то, и по пустому нутру пошло теплом.

– Рухнул я наверху.

– Аккурат на канцлеровы половицы, – подтвердил Демьян с мрачным весельем. – Сиделка визгу подняла на весь дом, будто уж не барин, а сам его сиятельство преставился. Прибежали. А вы лежите поперёк спальни, серый, и не добудишься. Я вас на закорки да сюда снёс. Тяжёлый вы, барин, для сухого-то. Это в вас, поди, всё, что вы в себе носите, весит. – Он усмехнулся в бороду, но глаза остались невесёлые. – Я, барин, за две войны спящих навидался всяко. И убитых, что как спят. И спящих, что как убитые. Но чтоб живой человек падал в сон стоя, посреди дела, с руками в чужой крови, – это вы у меня первый. Кремень вы. Только я вам вот что скажу, не в обиду: кремень, ежели по нему бить и бить без роздыху, тоже трескается. И трещину ту сразу не видать, а потом хрясь – и пополам.

– Знаю, – сказал Глеб.

– Знаете, а спать не спите.

– Некогда мне трескаться, Демьян. Позже.

– «Позже», – проворчал солдат. – Вон канцлер тоже, поди, всё «позже» говорил, а теперь наверху доживает.

Глеб сел, переждал, пока крыло устоится и перестанет плыть. Пять часов. Первые пять часов сна за трое суток, и куплены они были обмороком на вражьем полу да Демьяновым горбом. Он ощупал затылок – шишка, ссадина, волосы слиплись. Ерунда, до свадьбы заживёт. Ноги, когда он спустил их на пол, держали – нетвёрдо, но держали. Тело, урвав своё, вернуло часть долга.

– Что наверху? – спросил он.

– Дышит. Тонко. Сиделка при нём, поит по вашему слову, я сам проверял, не сачкует. – Демьян помолчал, глядя в пол. – Не жилец он, барин. Я в лица умирающих гляжу вернее, чем в святцы. День ему, много два.

– Знаю и это.

Знал он и то, чего не сказал: день-два волчьей жизни – это день-два его собственной крыши над головой. А как отойдёт волк, так Жильцов «спросит за всё разом», а Радим у ворот встанет снимать пепел, и никакие мутные голоса уже не укроют. Он не стал этого выговаривать вслух. Демьян и без слов знал, потому и был мрачен.

– Приходил кто, пока я лежал?

– Жильцов присылал секретаря – справиться, жив ли его сиятельство да встал ли лекарь. Я сказал – лекарь занемог с устатку, отлёживается, а канцлер дышит. Он покивал и убрался. Сам Аникей Петрович не спускался. – Демьян поскрёб бороду. – Он, барин, чего-то выжидает. Не давит нынче. Сидит наверху пауком и ждёт своего часа. Мне это пуще всякого давления не по нутру. Когда давят – понятно. А когда ждут – жди беды.

– Он ждёт, когда волк помрёт, – сказал Глеб. – Тогда и спросит.

За воротами, во дворе, было тихо той стылой тишиной, в которой Глеб уже привык различать чужое присутствие. Радим не ушёл. Радим сидел на своей лавке у калитки третьи сутки, с костерком, с двумя молодыми, и ждал того же, чего и Жильцов, – только с другого конца. Двое терпеливых у двух концов одной верёвки, на которой качался умирающий старик да Глеб при нём.

1504
{"b":"982732","o":1}