Настя прибежала из школы в декабре, через год после всего, и прибежала без рукавиц, потому что потеряла одну и выкинула вторую, чтоб не было видно.
Она влетела в сени, где он сидел и разбирал сумку с инструментом, и остановилась, и спрятала руки за спину.
– Покажи, – сказал он.
– Не покажу.
– Настя.
Она вытащила руки.
Они были красные, распухшие в костяшках, и на левой два пальца были белые.
Глеб отставил сумку.
Он взял её ладони в свои, обе разом, и они были ледяные и мокрые, и он сжал их и стал греть.
Он не считал ей пульс.
Он не искал под пальцами жилу, не слушал, часто ли бьётся, не прикидывал, есть ли отёк и что там с сердцем, и не потому, что запретил себе, а потому, что нечем было: он мог только держать чужие руки в своих и отдавать им своё тепло, которого у него самого было немного.
Он подышал на них.
Потом растёр, от запястья к пальцам, каждый палец отдельно, как ему растирали руку в декабре, и белые пятна порозовели, и Настя зашипела, потому что стало больно.
– Терпи, – сказал он. – Больно – это хорошо. Это значит, живое.
– Долго ещё?
– Покуда не согреются.
Он держал её руки в своих и грел их, и грел долго, и в сенях было тихо, и с воли слышно было, как Тишка на гребне свистит в два колена.