– А какое?
– Сорок один год, – сказал Хлебников.
В горнице стало тихо.
Свиридов, стоявший у окна, обернулся.
Глеб сидел, положив руки на колени, и не шевелился, и лицо у него не переменилось ничем, и после ни Аглая, ни Ольга, которых в горнице не было, ничего от него об этом не услышали.
– Сорок один, – повторил он.
– Сорок один, сударь, – сказал Хлебников с раздражением, потому что человеку, у которого рушится наука, легче сердиться. – Мне такого не докладывали за тридцать лет службы, и я не знаю ни одной причины, по которой изношенное тело идёт назад. Тела назад не ходят. Стареют – да. Молодеют – нет. Я это напишу и подпишу, и меня, вероятно, освидетельствуют самого.
– Пишите, – сказал Глеб. – И напишите отдельной строкой, что нога не переменилась.
– Отчего это вам так важно?
– Оттого, что это правда, – сказал Глеб. – А ежели у вас в бумаге всё будет хорошо, вам никто не поверит.
Когда медики ушли к себе, Свиридов сел напротив и долго молчал.
– Спросите, – сказал он наконец. – Вы же хотите спросить.
– Сколько мне?
– С таким телом? – Свиридов пожал плечами. – Сколько всем. Тридцать лет, ежели не станете таскать раненых по ночам и есть раз в сутки. Двадцать, ежели станете, а вы станете.
– А нога?
– А нога не пройдёт, – сказал Свиридов. – И седина не сойдёт, и зубы обратно не вырастут. Вы, сударь, не помолодели. Вы просто перестали быть стариком. Это, ежели угодно, разные вещи.
Глеб посидел ещё.
– Александр Матвеич, – сказал он. – Вы в марте дали мне два года. В сентябре написали, что счёт идёт на месяцы.
– Писал.
– А нынче?
– А нынче я вам ничего не даю, – сказал Свиридов. – Нынче вы сами по себе, как всякий человек, и никто вам срока не пишет. Это, я вам доложу, самое скучное, что может случиться с пациентом. – Он снял очки и стал их протирать. – Я вам за это завидую сильнее, чем за всё прочее.
Глеб отвернулся к окну и стоял к нему спиной довольно долго.
– Александр Матвеич, – сказал он наконец. – Я вас в сентябре не поблагодарил.
– И не надо, – сказал Свиридов. – Я трус, я вам говорил. Я вам и нынче скажу: я вашу бумагу подал, а после три ночи не спал и складывал в уме, чем стану кормить младшего, ежели меня отставят. – Он встал. – Меня не отставили. Меня, представьте, повысили. Чином. За донесение о недороде.
– Поздравляю.
– Не с чем, – сказал Свиридов. – Это они не меня наградили. Это они себе объяснили, отчего у них в бумагах стоит то, что стоит.
***
Земля осталась за ним.
Это было решено по весне, без всякой борьбы и даже как-то скучно: определение правления, которым в октябре восстановили его право, никто не отменял, потому что отменять его теперь было некому и незачем.
Тот вежливый, безымянный, который привозил бумагу о возврате в октябре, не приехал больше ни разу.
Рябой из Гарей приезжал в мае, но приезжал по своему делу и один: он привёз какую-то тяжбу о меже и сидел на дворе три часа, и когда уезжал, спросил у Стужина, правда ли, что у них тут вода поднялась, и Стужин сказал, что правда, и рябой уехал.
О том, что это значит, Глеб думал два вечера и после сказал Ольге:
– Их не отозвали. Их просто перестали посылать. Кольцу нужна была земля, венцу нужен был ключ. Земля им и нынче нужна, а ключа больше нет: замок отперт, и запирать его обратно нечем и некому. – Он подумал. – Я им теперь не ключ, а просто хромой сосед с трёхстами беженцами и с плохой репутацией.
– Это опасно, – сказала Ольга.
– Это скучно, – сказал Глеб. – Скучно – это лучшее, чего я мог для нас добиться.
***
Двор к лету стал большой и шумный, и это было хуже всего, что он ожидал.
Из трёхсот беженцев осталось сто девяносто, и они срубили себе избы на выгоне, и выгон стали называть Заимкой, и в Заимке была своя улица и свой колодец, который они выкопали сами и в который вода пошла с четырёх сажен.
Землянки не сломали.
– Сломать бы, – сказал Стужин весной. – Глядеть на них тяжело.
– Не сломаем.
– Отчего?
– Оттого, что зима будет опять, – сказал Глеб. – И придут опять. Ты мне лучше скажи, где брать хлеб на сто человек к декабрю.
– Тьфу на тебя, – сказал Стужин. – Апрель на дворе.
– Апрель, – сказал Глеб. – Самое время считать декабрь.
Их оставили, и всякий год после этого в них селили тех, кто приходил зимой.
Обитель прислала двух монахов, и они завели при Заимке школу, и в школе учили читать, и первым учеником там был Тишка, а второю – Настя, Устиньина, которой к тому времени сравнялось шесть.
Таисья ушла в июне и вернулась в августе.
Она уходила в Нижний город, к своим, и после сказала одно:
– Я хотела поглядеть, кто я там теперь. Оказалось – никто. Приехала девка с чистыми руками и с бумагой.
– Обидно?
– Хорошо, – сказала Таисья. – Я там всю жизнь была своя, и это меня держало за ногу. Отпустило.
Она осталась и стала лечить, и лечила лучше него, потому что у него больше не было ничего, кроме рук и памяти, а у неё, кроме рук и памяти, было ещё двадцать лет и злость.
Эльжбета уехала в столицу в сентябре.
Она уехала не восстанавливать имя – имя было не восстановить, гербовая бумага о пресечении рода стояла и стоит, – а служить.
Аграфена взяла её к себе, и с этого началось то, о чём в свете потом говорили лет десять: незамужняя женщина двадцати одного года без имени, без состояния и без положения вела дела двух домов и вела их так, что с ней здоровались те, кто в позапрошлом году не принимал.
Кузьма женился осенью на никольской вдове и остался при дворе управляющим.
Артём в двадцать лет заведовал всей бумагой, и к нему ездили за выписками из Кириллова.
Стужин никуда не делся.
Он сидел на приступке у ворот, дёргал веком и учил Тишку свистеть в два колена, и Тишка выучился к Покрову, и первый раз, когда он свистнул с гребня как надо, на дворе бросили работу все.
***
Про Ефимку Глеб сделал единственное, что мог придумать.
Он велел вырезать имена на воротном столбе.
Не на кресте и не на доске, а именно на том столбе, который треснул от бревна в декабре и который Захар не дал выломать: Захар, Данила, Ефимка, Степан.
Резал Кузьма, левой рукой, и оттого буквы вышли кривые.
– Криво, – сказал Кузьма. – Хочешь, позовём никольского, он вывеску резал у кабака.
– Не хочу.
– Отчего?
– Оттого, что кабацкая вывеска ровная, – сказал Глеб. – А тут пусть будет видно, что резал однорукий.
– Это тебе на что?
– Это не мне, – сказал Глеб. – Это тому, кто через сорок лет спросит, что тут было.
Приезжие спрашивали, что это, и им отвечали, и это, как сказал однажды Артём, был единственный раздел их свода, который читали все и без расписки.
***
В сентябре, через девять месяцев после того дня, Ольга Никитична Зорина вышла за него замуж, и обвенчал их Мисаил в Кириллове, приехав для этого сам, и на свадьбе было сто восемьдесят человек с Заимки, и Марфа три дня стояла у котлов и никого к ним не подпускала.
Аграфена дала своё согласие письмом в четыре строки, и в четырёх этих строках было три слова о доме и одно о нём: «пусть».
Ничего особенного он в тот день не сказал и не сделал.
Он стоял под венцом, опираясь на палку, седой, с мёртвой ногой, и на него смотрели, и он думал о том, что стоять полтора часа ему тяжело.
Ночью, когда всё кончилось, они сидели вдвоём на крыльце, и было холодно, и Ольга держала его руку и грела её, потому что рука с декабря мёрзла всегда, и это было единственное, что осталось у него от того дня.
Он это принимал.
Он выучился это принимать за девять месяцев, и это оказалось самым трудным из всего, чему он учился в жизни, труднее хирургии и труднее Печатей.
– Ты чего? – сказала Ольга.
– Ничего, – сказал Глеб. – Считаю.
– Что считаешь?
– Ничего не считаю, – сказал он. – Врал. Просто сижу.
***