– Садись, – сказал Жильцов, не поднимая глаз от бумаг. – В ногах правды нет, а разговор у нас долгий.
Глеб сел напротив, на край жёсткого стула, и стал ждать. Он выучился ждать у постели умирающих: молчать и ждать, покуда другой заговорит первым и тем себя откроет. Но Жильцов был не из тех, кого можно пересидеть. Он дописал строку, присыпал песком, отложил перо и лишь тогда поднял на Глеба спокойные, светлые, всё понимающие глаза.
– Крыши над тобой больше нет, лекарь, – сказал он просто. – Ты это знаешь не хуже меня, оттого давай без плясок. Волк, что держал тебя под крылом, в земле. Пока он дышал, ты был при нём нужен и оттого неприкосновенен. Нынче он не дышит. И всё, что тебя стерегло, кончилось разом. – Он сложил мягкие руки на бумагах. – За воротами, ты видел, стоит серый. Стоит третьи сутки, ждёт. Он тебя, лекарь, заберёт, едва я скажу слово, что канцлеровой воли над тобой больше нет. Пеплом с тебя интересуется. А в столичный приказ ушла нынче бумага – та самая, учёного человека, – и по ней с тебя спросят за смерть его сиятельства так, что и Ордена не понадобится. С трёх сторон ты обложен, лекарь, и все три петли у меня в кулаке. Дёрну которой захочу.
Глеб молчал, глядя на него. Всё было правдой, до последнего слова, и Жильцов не пугал – он просто раскладывал перед должником опись, как раскладывал бы её перед тем, кому нечем платить.
– Дёргай, – сказал Глеб. – Раз в кулаке. Чего ждёшь?
– А тут занятное. – Жильцов чуть подался вперёд. – Не хочу дёргать. Пока не хочу. Пустить тебя под Орден либо под приказ – проще простого, да только ты мне, лекарь, тем и любопытен, что тебя переводить в расход – всё равно что печку хорошими дровами топить. Ты человек редкий. Мёртвого расспросил, живого с того света вон таскаешь, старика в разум подымал, когда надо, и лицо держишь так, что я тебя месяц не мог раскусить, а я, поверь, кусаю крепко. Такого не жгут. Такого берут в дело. – Он глядел на Глеба, и в светлых глазах его не было ни зла, ни тепла, одна холодная приценка. – Я тебе, лекарь, работу предлагаю. Служи мне – не канцлеру, канцлера нет, – мне. Тем, что я скажу, и тому, кому я скажу. И тогда все три петли на твоей шее так и останутся висеть ненатянутыми. Живи, лечи, будь полезен. Полезное я берегу.
И под это мягкое «служи мне» в Глебе поднялся холодный.
Он поднялся не на слабость, как на тепло Ольги, – на добычу. Перед ним, через стол, в кресле мертвеца сидела шея кольца, ходок, тот самый Аникей, чьё имя выхаркнул умирающий волк, тонкая живая нить меж невидимым кольцом и грязным миром, – сидела близко, на расстоянии протянутой руки, безоружная, одна. И мертвец в нём это чуял. «Под левым ухом, – пошёл в нём стылый шёпот, деловитый, знающий, тот самый, что когда-то уже показывал ему эту жилу. – Жила близко к коже, я тебе показывал. Одно движение – и у кольца не станет лица. Он один, дверь заперта. Успеешь. Дай».
Успел бы. Глеб знал, что успел бы. И знал, отчего нельзя, – знал холоднее и яснее, чем мертвец. Убьёшь ходока – кольцо ослепнет на день, а ты сгоришь в тот же час: заперся с ним, за дверью Гриша, за воротами Радим. И, главное, оборвёшь последнюю нить. Лука мёртв, заводь – пепелище. Из всего живого, что связывало невидимое кольцо с землёй, остался один этот гладкий человек за столом. Убить его – всё равно что сжечь единственную карту с дорогой к врагу, потому что зол. Мёртвая рука жаждала крови и была слепа. Живому Глебу кровь была не нужна – ему нужен был путь.
Он придавил холодного не страхом и не волей – расчётом, тем единственным, что мертвец понимал: не теперь, дурак, не теперь; живой он нам нужнее резаного. И холодный, поворчав, улёгся, признав правоту, и от этой его правоты, от того, что он рассуждал с мертвецом на одном языке выгоды, Глебу опять сделалось муторно.
– Гладко предлагаешь, – сказал он вслух. – А коли откажусь?
– А коли откажешься, я и дёрну, – всё так же мягко ответил Жильцов. – Одну из трёх. Мне без разницы которую. Только ты, лекарь, умный, ты не откажешься. Тебе жить хочется. И тем, кто при тебе, – тоже. – Он чуть повёл глазами вниз, в сторону поварни, где остывал в горячке Демьян, и от этого лёгкого движения глаз у Глеба похолодело вернее, чем от всех трёх петель. – Солдату твоему худо. Такому и лекарь-то нужен при себе, и крыша над головой, и покой. А не приказная яма да Орденов костёр. Подумай о нём, коли о себе не думаешь.
Он не грозил. Он и это сказал буднично, заботливо почти, и оттого угроза легла вернее ножа. Ходок нащупал у Глеба то же самое место, что нащупал бы сам Глеб у чужого больного, – самое слабое, самое живое. Якорь.
– Дай срок подумать, – сказал Глеб.
– Дам. – Жильцов кивнул, довольный, снова берясь за перо. – До завтрашнего утра. Утром скажешь. Ступай к своему солдату, лекарь, лечи. Тебе нынче есть что беречь – вот и береги, покуда я добрый.
Глеб поднялся. У самой двери его догнал тихий мягкий голос:
– И ещё что. Ты за этот месяц много ходил да вынюхивал, лекарь. Заводь, Лука – думаешь, я не знаю? Знаю. Знал давно. – Жильцов не поднял головы от бумаг. – Так что напрасно ищешь, откуда за меня ухватиться. Некуда. Я всё подчистил. Ступай.
И теперь Глеб понял всё до дна – и то, кто прибрал Луку, и почему, и в какой он яме.
Луку убрал сам Жильцов. Ходок вычистил свою же станцию, едва учуял, что за ней следят, – обрубил нить с того конца хладнокровно, наперёд, как обрубал всё лишнее. Он и вправду подчистил. Из всей цепи, что вела к невидимому кольцу, не осталось ничего – ни Луки, ни заводи, ни бумажки. Осталась одна-единственная ниточка, живая, гладкая, сидящая в кресле мертвеца.
Сам ходок.
Глеб вышел за дверь, в холодный пустой переход, и понял, стоя там, простую и страшную вещь, к которой его вели весь этот месяц. Чтобы достать невидимое кольцо, надо взять его шею. А шея теперь одна на весь свет, и другой не будет: Жильцов подчистил всё, кроме себя. Взять его нельзя – он в силе, при бумагах, с Орденом за спиной, и сам держит три петли на Глебовой шее. И не взять – тоже нельзя, потому что иначе кольцо в три дня заберёт калитинскую землю, а после, дорастя, и самого Глеба, как забрало отца, мать, весь род.
Оставалось одно. То, что он один не сдюжит. То, для чего есть у него теперь чужие умелые руки – северцевские.
Он спустился вниз, к задней калитке, где по-прежнему тёрся в тени северцевский человек, и на этот раз сказал ему не про заводь. Заводи не было. Он сказал коротко, в закутанное ухо, слово, от которого начиналась не разведка, а война:
– Князю. Луки нет, кольцо подчистило. Шея теперь одна – сам ходок, канцлеров управляющий. Аникей. Другой дороги нет. Пусть князь думает, как взять паука в его же паутине. И скоро. У меня сроку – до утра.
Глава 20 Паук в паутине
До утра Глеб не спал вовсе. Сидел на полу в каморке при поварне, спиной к тёплой печной стене, слушал, как дышит Демьян, и думал холодно и трезво, как думают перед резкой, когда всё уже решено и осталось только не дрогнуть рукой.
Ждать до утра он не стал бы. Утром надо было дать Жильцову ответ – служить или гореть, – а обоих ответов Глеб дать не мог. Служить кольцу значило самому надеть его хомут, стать той рукой, какой был Острожский, и рано или поздно отдать паутине и калитинскую землю, и себя. Отказаться значило, что Жильцов дёрнет одну из трёх петель ещё до полудня, и всё кончится. Третьего ответа Жильцов ему не оставил. Значит, надо было не отвечать. Надо было ударить первым, ночью, покуда ходок уверен, что загнал лекаря в угол и держит его до утра смирным.
Он всё продумал за эту ночь, шаг за шагом, как хирург продумывает разрез прежде, чем возьмётся за нож.
Взять Жильцова силой в его же дому нельзя. Дом – его, слуги – его, за воротами Радим, а северцевским ножам ходу в канцлеров двор нет: сунься они через ворота – крик, Орден, приказные, скандал на всю столицу, и все полягут зря. Значит, брать надо не силой, а хитростью. Не тащить волков к пауку, а выманить паука из дому, на волю, туда, где его ждут северцевские руки. Выманить хладнокровного, недоверчивого ходока, который тридцать лет не попадался, можно одним – тем, чего он хочет больше всего и чего у Глеба одного на весь свет есть.