Литмир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

И тут была вся мерзость его нынешней жизни, вся, в одной точке. Убийца, что жил у него под рёбрами, знал, куда всадить клинок меж рёбер, чтоб человек умер тихо, – и это самое знание сейчас, ту же щель, тот же верный ход ножа, можно было повернуть на спасение. Мёртвая рука, что убивала Демьяновой выучки людей, могла спасти Демьяна. И Глеб её взял.

Не отдался – взял. Разница была тонкая, но он держался за неё, как за последнее своё. Он не пустил холодного вести кисть, не разжал кулак воли, как разжал давеча на тёплый взгляд Ольги. Он сделал иначе: взял чужое знание, как берут поданный инструмент, – холодно, брезгливо, зная цену, – а руку оставил свою. Пусть мертвец покажет щель. Резать будет Глеб. И под это стылое «выше на палец, по кости» дрожь в кисти на один нужный миг унялась – не оттого, что Гаврила её держал, а оттого, что Глеб перестал бояться промаха, зная теперь наверное, куда класть.

Он положил ланцет по верхнему краю ребра и повёл.

Кожа разошлась, мышца, тонкая упругая плёнка под ней – и в разрез, толчком, под давлением, ударил гной. Густой, жёлто-бурый, зловонный, он хлынул по трубке, по Глебовой руке, в подставленную лохань, и вонь пошла такая, что сиделка за спиной охнула и зажала рот. Глеб не поморщился. Он держал трубку, поворачивал, давил вокруг, гнал наружу эту отраву кружку за кружкой, и слушал, как под его пальцами меняется Демьян: как выпрямляется придавленное лёгкое, как в раздавленную грудь наконец входит воздух, как выравнивается, замедляется бешеный нитяной пульс. Не выздоровел. Но перестал тонуть.

– Дыши, солдат, – сказал Глеб тихо, не ему, себе. – Дыши, чёрт упрямый. Рано тебе.

Он выпустил, сколько выпускалось, промыл, оставил трубку с тряпицей, чтоб текло и дальше, обтёр солдата уксусом, укрыл. К четвёртому часу ночи жар под ладонью качнулся вниз – не спал, но качнулся, отпустил самую малость, ту малость, которой хватает телу, чтоб не сорваться в яму до рассвета. Демьян перестал метаться, задышал глубже, вольнее, и провалился из беспамятства в сон, тяжёлый, потный, живой.

Живой.

Глеб сел на пол у лавки, привалился спиной, и только теперь заметил, что весь в чужом гное и в чужой крови по локоть, и что его самого потряхивает. Он вытащил друга из ямы. Опять. В который раз за эти месяцы, в который раз чужими – наполовину чужими – руками. И, сидя на полу в вонючей каморке над спящим солдатом, Глеб позволил себе на один вздох то, чего не позволял давно: просто посидеть рядом с тем, кто ему дорог, живым, и ни о чём не думать.

Вздох кончился. Думать пришлось.

Потому что вытащил он его нынче, а завтра? Гной он выпустил, а причину – застуженное, гнилое, беззащитное без селезёнки нутро – не выпустишь и не зашьёшь. Придёт другой мороз, другая хворь, другая ночь, и всё повторится, а Глеба в другую ночь может не случиться рядом, и трубки, и свечи, и верной щели меж рёбер. Он читал это в спящем Демьяне так же ясно, как читал гной: якорь его тает. Медленно, но тает. И самое страшное было не в том, что Демьян может умереть, – все умрут. Страшное было в том, что Глеб, чуявший это, всё равно завтра снова пошлёт его в пекло, если понадобится делу, потому что послать больше некого. И вот тогда, а не нынче, счёт и придёт.

Он додумал эту холодную мысль до конца – и поймал себя на том, что додумал её без дрожи, по-паучьи, взвесив живого друга как ресурс, который скоро выйдет. Как взвесил бы Жильцов. Как взвесил бы волк. И от того, что он додумал это над спящим Демьяном и не ужаснулся, а только принял к сведению, Глебу сделалось холоднее, чем от всей стылой мертвечины в груди.

Он посидел ещё, не поднимаясь, в тёплой вонючей темноте, и слушал дом. Дом дотлевал. Где-то наверху ещё возились с чёрным, прибирали дом к утреннему выносу первого человека державы, гремели посудой, скрипели половицы под чужими ногами, что понаехали делить ещё не остывшее; кто-то из дальней родни, дорвавшись до поминального вина, затянул было и осёкся. А тут, внизу, в глухой каморке при поварне, стояла тишина, только потрескивала печная стена да трудно, с присвистом, тянул воздух спящий солдат. Сиделка, которую Глеб отпустил, ушла было и вернулась, не в силах уйти совсем, – простая деревенская баба, напуганная до немоты и лекарем, и кровью, и тем, что видела, – и теперь дремала на корточках в углу, привалившись к стене, положив на колени грубые красные руки. Глеб не гнал её. Пусть будет рядом живой человек, хоть спящий, хоть чужой; одному сидеть над этим было тяжко.

Он глядел на Демьяна и считал его дыхание, привычно, как считал всю жизнь чужие дыхания, отмечая всё: и что вдох идёт легче, чем два часа назад, и что жар под ладонью держится прежний, рабочий, не смертный, и что мертвенная серость с лица сошла, уступив нездоровому, но живому румянцу горячки, которую тело ещё в силах нести. Тело солдата боролось – старое, битое, латаное-перелатаное, привыкшее не сдаваться прежде хозяина. Только Глеб знал цену этой борьбе вернее самого тела. Знал, что сил в нём на одну такую ночь, много на две, а после гнилое, беззащитное без селезёнки нутро сдаст, и никакая трубка, никакой ланцет, никакие чужие подсказки в нём того уже не отменят.

За слюдяным оконцем каморки серело. Ночь кончалась. Кончались и похороны первого человека державы – к утру третьего дня свет разъедется, отпоют, схоронят, и дом наконец опустеет. А как опустеет дом, кончится и та чинная передышка, что три дня стояла меж Глебом и теми, кто ждал её конца. Двое ждали. Жильцов в глубине дома – чтоб спросить с лекаря за всё разом. Радим за воротами – чтоб снять с него пепел без лишних глаз. Оба ждали пустого дома. И дом вот-вот пустел.

Наверху, по опустевшим переходам, простучали шаги. Уверенные, неспешные, хозяйские. Глеб узнал их прежде, чем скрипнула дверь каморки. Так по этому дому ходил теперь один человек.

– Вот ты где, лекарь, – сказал с порога Жильцов, оглядывая каморку, голого солдата, кровь, вонь, Глеба на полу. Оглядел без брезгливости, как оглядывают опись имущества. – Возишься. Оно и хорошо, что при деле. – Он сложил на животе мягкие руки. – Отпели. Через час выносят из церкви к могиле, а к полудню и последний гость со двора съедет. К полудню, лекарь, мы с тобой наконец и потолкуем. Без спешки, без гостей. Обо всём. Ты помнишь, о чём.

***

К полудню дом опустел.

Схлынул тот чёрный людный поток, что три дня переливался через канцлеров двор, унёс с собой гроб, венки, пение, чинную скорбь, и большой дом остался наконец пустым и гулким, как выеденная скорлупа. Гости разъехались к своим столам поминать усопшего вином, дьячки убрали чёрное, и в опустевших покоях сделалось слышно, как оседает, остывая, дом без хозяина. Хозяин был. Только новый.

Дом менялся на глазах, как меняется тело, из которого ушла душа. Челядь, что при Острожском ходила по струнке из страха, теперь ходила по струнке из расчёта: старый хозяин в земле, а новый вот он, и всякий, кто хотел при доме удержаться, спешил попасться Аникею Петровичу на глаза услужливым. Выносили лишнее, запирали опустевшие покои, считали по описи серебро да меха. Дом слушался Жильцова так, будто и не бывало никогда никакого канцлера, будто волк был не хозяин, а долгая досадная помеха, которую наконец прибрали. А Глеб бродил по этому чужому, перетекающему из рук в руки дому лекарем без больного, тенью без надобности, и кожей чуял, как сужается вокруг незримая петля. Покуда шла похоронная суета, он был нужен, при деле, неприкосновенен. А схлынет суета – и станет он просто человеком, которого новый хозяин запер и до которого вот-вот дойдут руки.

За Глебом пришли, когда он домывал руки после Демьяна. Повели наверх – не в спальню, где умер волк, а в кабинет, куда при жизни канцлера не всякий вельможа входил. И там, за тяжёлым столом покойного, в его высоком кресле, уже сидел Жильцов.

Он сидел в этом кресле легко, привычно, будто сиживал в нём давно, тайком, все эти годы, и только ждал, когда можно будет сесть открыто. Перед ним на столе лежали бумаги, ровными стопками, и стояла чернильница, и всё в кабинете – свечи, печати, самый воздух – уже слушалось его, как слушается нового хозяина вещь, не знающая верности. Глеба ввели и оставили. Дверь затворилась. Где-то за спиной, в переходе, приткнулся неизбежный Гриша.

1518
{"b":"982732","o":1}