На огонь он не полез. Шагнул вбок, к тому, кто стоял у окна, и сделал единственное, что умел этим телом по-настоящему: ударил точно. Силы в чужих руках не было.
Ребром ладони, снизу вверх, в основание носа – в узел, который он двадцать лет находил вслепую. Там тело на пару секунд теряет опору в одной белой вспышке. Мордоворот хрюкнул и сел на пол, заливаясь кровью и слезами.
– Ну! – рявкнул щёголь, разворачивая огонь уже на Глеба. – Да что ты сто… ах ты!
Огонь сорвался с трости. Увернуться Глеб не успевал: слишком близко, слишком медленное тело. В растянутый перед бедой миг движение подсказала голодная тяжесть под рёбрами; она сама рванулась навстречу пламени.
Он выбросил руку вперёд. Ладонью к огню. Как самоубийца. И дыра в груди раскрылась. Глазами он этого не видел. Почувствовал: внутри, в самом центре, распахнулся зев. И огонь не обжёг ладонь. Он потянулся в неё.
Втянулся. Пошёл по жилам вверх, к груди, в пустоту, которая ждала. Следом пришла боль, хуже ожога. Будто сквозь него протащили раскалённую проволоку от ладони к сердцу, и там, в груди, что-то рвали и сшивали заново.
Грубо. Без наркоза. Глеб задохнулся и рухнул на колено. В глазах потемнело, к горлу подкатило. Он успел подумать отстранённо, по-врачебному: болевой шок, сейчас выключит.
И впился ногтями в ладонь, поймавшую огонь, удерживая себя на боли. Так он когда-то выстоял третьи сутки без сна над операционным столом. Потом отпустило. Резко, будто обрезали. Он стоял на одном колене, мокрый, и хватал воздух короткими вдохами.
А в груди, рядом с тусклым угольком Зерна, лежало теперь новое. Свёрнутое, горячее, чужое. Огненная Печать. Та. Ободранная по краям, вполовину слабее, чем была.
Его. Глеб медленно поднял голову. Щёголь стоял белый и смотрел на свою трость. Огня на ней не было. И марево вокруг него больше не дрожало. Глеб видел это ясно – новым, проснувшимся чутьём. Одарённый стал пуст. Он не поймал его огонь. Он его забрал. Выдрал Печать с корнем.
– Что… – прохрипел щёголь, пятясь и шаря рукой позади себя. – Что ты сделал? Где моя Сила? Что ты такое?
Глеб поднялся, качнулся, опёрся о стол. Сил не осталось совсем, откат выпил досуха, ноги дрожали. Но он встал. И поднял ту самую руку. На раскрытой ладони, повинуясь ему, неуверенно и криво вспыхнул маленький рыжий огонёк. Чужой огонь. Теперь его.
– Я же сказал, – выговорил Глеб, тяжело дыша, и голос вышел хриплый, но твёрдый. – Плохая у тебя работа. Бесперспективная.
В углу Демьян медленно опустил наполовину вынутый палаш. И смотрел на своего барина так, будто видел впервые. А может, и правда впервые.
Глава 2 Рыжуля
Щёголь стоял и разевал рот, как рыба, вытащенная на лёд. Он глядел то на пустую трость, то на огонёк в ладони мальчишки, которого пришёл пугать, и не мог свести одно с другим.
Потом в сытом лице у него что-то сломалось, и он кинулся к двери. Перепрыгнул через напарника, что сидел на полу, зажимая разбитый нос, зацепился полой за косяк, рванул и вылетел во двор простоволосый. Второй пошёл следом, не дожидаясь, когда прикажут. Демьян не спеша подошёл к тому, что остался, взял за шиворот и поволок, как мешок.
– Чтоб духу вашего тут не было, – сказал он в снег. – Хозяину передай. Пришлёт ещё кого – тот назад не вернётся.
Дверь захлопнулась. Глеб сел на стул. Вернее, упал: ноги перестали держать разом, будто из них вынули кость.
Огонёк он погасил давно, а рука всё дрожала, и в груди ныло так, словно там шили на живую, без спирта и без спешки. Он положил ладонь под ключицу и стал слушать. Не сердце. Сердце как раз работало хорошо, частило, но ровно, без перебоя. Слушал он то место, где утром была пустота, а теперь лежало чужое. Там же, чуть глубже, лежало Зерно – всё такое же с горошину, всё под той же золой.
Двадцать лет он делал это над другими: клал руку, закрывал глаза и спрашивал у тела, что с ним. Тело отвечало всегда, надо только уметь ждать ответа. Своё тело ответило так.
Зерно тут ни при чём, понял он. Зерно у него какое было, такое и осталось: Пыль, и Пылью останется. Взял он не Зерно. В груди не дыра. В груди орган.
Голодный, с одной-единственной работой: взять чужую Печать и оставить прежнего хозяина пустым. Не списать, не повторить – вынуть. Щёголь сейчас бежит по улице таким же бездарем, каким Глеб был утром.
Приход: чужой огонь. Кривой, ослабленный, вполовину против прежнего – при переносе половина куда-то делась, будто пролилась мимо. Расход: боль на самой границе обморока и откат, который выпил его досуха, как выпивает кровопотеря. И вывод, который ему не понравился. Щёголь был мелкий.
Возьми он такое у Скалы – не выдержал бы переноса и сгорел изнутри, и это не догадка, это он чуял так же ясно, как чуют, что второй такой наркоз больной не переживёт.
А главное – место. Зерно, тусклый уголёк, лежало где лежало. Рядом с Зерном свернулась новая Печать. И рядом с ними было тесно. Он не знал, как это объяснить словами, а на ощупь понимал: орган не бездонный. Одно Зерно и одна Печать уместились. Вторая, может, влезет. Третья – и переполнит.
Что бывает при переполнении, проверять не тянуло. По тому, как ныло от одной, было понятно, что ничего хорошего. Значит, не жадничать. Значит, выбирать – что и у кого.
– Глеб Андреич. – Прохор стоял рядом белый и держал руки сложенными у груди, как перед образом. – Глеб Андреич, что ж это было? У вас же Сила. Откуда?
– Воды принеси, – сказал Глеб, не открывая глаз. – И поесть, если осталось. Мне сейчас надо много пить и много есть.
– Так ведь…
– Прохор. Воды.
Старик умчался. Демьян вернулся со двора, отряхнул снег с рук, развернул стул и сел напротив – прямо, уперев ладони в колени. Так садятся, когда собираются говорить долго и неприятно.
– Я тридцать лет при роде, – сказал он. – При деде вашем служил, при отце. Видал, как бьются одарённые. Огонь видал, лёд видал, камень. Всякое.
– И?
– А такого не видал. – Демьян помолчал. – Чтоб чужую Печать из человека рукой вынуть, будто занозу.
– Может, редко бывает.
– Барин. – Десятник оглянулся на дверь, будто стены слушали, и понизил голос. – Про редкое говорят. Про это не говорят вовсе. А о чём не говорят, того боятся. А за тем, чего боятся, приходят.
Глеб открыл глаза.
– Знаю, – сказал он.
И правда знал. То, что он сделал, – не талант, которому позавидуют. Это уродство, а уродство либо запирают, либо приспосабливают к делу, либо изводят. Он видел, как поступают с людьми, которые оказались устроены не как все. Теперь сам стал таким.
– Демьян. Кто в этом городе знает про Силу больше всех? Не про боярские спеси – про самую Силу. Про Печати, про ранги, про то, чего не бывает.
Десятник подумал.
– Орден, – сказал он неохотно. – Орден Печатников.
– Кто такие?
– Они решают, чья Сила законная, а чья порча. Печати читают, как вы давеча бумагу прочли. – Демьян поглядел исподлобья. – Только к ним не ходят, барин. К ним попадают. И не всякий обратно выходит, коли Печать не приглянулась.
– Стало быть, к ним нельзя.
– К ним нельзя никогда. Слышите? Никогда.
– Слышу. – Глеб потёр грудь. – А по-тихому? Не Орден. Кто-то сведущий, но не из тех, кто потащит на костёр. Знахарь, отшельник, старый мастер на покое. Тот, кто много видел и молчит.
Демьян поскрёб седую щетину, и по этому Глеб понял, что такой есть.
– Есть одна. В Нижнем городе. Старуха, Кривой Аглаей кличут.
– Кривая от чего?
– Лицо у ней с одной стороны в ожоге. Травница, костоправка, а поговаривают, и в Силе смыслит, будто сама из Печатников была да ушла. К ней весь Нижний ходит. И боярскую хворь штопает, и поножовщину, а имён не спрашивает. Молчунья. За молчание и держат.
– Веди завтра.
– Барин. – Демьян положил ладони на колени. – Нижний город – место недоброе. Туда без провожатого не суйся. А провожатого там ещё сыскать надо, и не всякий доведёт куда обещал.