А свет тем временем жил своей блестящей, хищной жизнью, и Глеб из угла людской читал его, как читал тело, – по мелочам, по симптомам. Он видел, как тает слух о канцлеровой немощи: как почтенный откупщик в шитом золотом кафтане, приехавший, верно, поглядеть на падаль да подгадать, куда качнётся сила, теперь растерянно вертел в пальцах бокал и не знал, к кому прислониться. Как две сухие дамы в углу, обмахиваясь веерами, перешёптывались, косясь на канцлера, и в лицах их разочарование мешалось с облегчением: страшно жить, когда меняется власть, а тут, гляди, не меняется. Как молодые из свиты Северцева, что съехались с князем будто на чужие поминки, теперь тускнели и жались по стенам, потому что поминки отменялись.
Лакеи носили вино, музыка играла, кто-то уже хохотал слишком громко, кого-то уводили под локоть, у дверей шептались о приданом и о чьём-то ночном проигрыше в карты, – и вся эта блестящая жизнь текла поверх того, что один Глеб видел ясно: что в самой её сердцевине умирает старик, которого он держит за ниточку, и что от того, удержит он или нет, зависит, куда завтра качнётся вся эта толпа в шелках. Никто из них не знал. Они пили и танцевали на тонком льду, и только лекарь в людской слышал, как лёд под ними трещит.
Северцев больше не подходил. Он отошёл к своим, к молодым да голодным, что льнули к восходящей силе, и оттуда, издали, поглядывал на канцлера – и в этих взглядах Глеб, научившийся читать людей, видел холодный, окончательный расчёт. Князь словно что-то для себя решил. Словно перестал ждать и начал считать.
Наконец, уже за полночь, когда первые гости потянулись к разъезду, канцлер сумел уйти, не уронив лица: отбыл степенно, в числе первых лиц, обнявшись на прощание с хозяином, отпустив на залу ещё одну шутку. До кареты Глеб довёл его уже на одной воле – своей и его: Острожский ступал твёрдо, прямо, улыбался, а опирался на Глебову руку всем своим весом, и Глеб чуял, как колотится у него под рёбрами загнанное сердце, готовое стать в любой шаг.
– Вынес, – выдохнул канцлер, когда за ними закрылась дверца кареты и темнота укрыла наконец от чужих глаз. Он разом обмяк, осел в угол, серый, мокрый, старый. – Вынес, лекарь. Видел, как я Аркашку? Слух убил, его осрамил, силу показал. Знатный вечер. – Голос был еле слышен. – А теперь вези меня домой и клади. Кончился я на нынче. Всё, что было, – истратил.
– Домой, ваше сиятельство, – сказал Глеб, нащупывая в темноте его запястье, считая. Пульс был частый, нитяной, рваный – сердце, выжатое до дна, доживало на последнем. – Молчите. Берегите, что осталось. Дома уложу.
Карета тронулась, выкатилась за ворота Воронцовых, в тёмные пустые улицы верхнего яруса, где газовые фонари стояли через один и тени лежали глубокие.
Какое-то время ехали молча. Канцлер, обмякший в углу, дышал тяжело, с присвистом, и Глеб в темноте по одному этому дыханию вёл счёт тому, сколько ещё в старике осталось. Мало. Совсем мало. Бал выпил его до дна, наперстянка отходила, и за ней оставалась лишь усталость да тонкая рваная нить пульса под пальцами.
– Спишь, лекарь? – спросил вдруг канцлер, не открывая глаз.
– Нет, ваше сиятельство. Слушаю вас.
– Слушаешь. – Острожский слабо усмехнулся в темноте. – Всё-то ты меня слушаешь. Сердце моё знаешь лучше, чем я сам. – Он помолчал. – Знаешь, о чём я думал нынче, пока плясал перед этой сворой? Что был бы у меня тридцать лет назад такой, как ты, – вот такой, кому можно спину доверить, – может, и не стал бы я тем, кем стал. Может, и держал бы державу не так. А то один всё, понимаешь. Всю жизнь один. Помру один – и это бы ладно. А страшно вот что: помру, а доверить-то и некому, кроме мальчишки, которого месяц как из грязи поднял. Смешно.
Глеб молчал, держа чужой пульс, и в темноте кареты ему было не смешно. Старик говорил то, чего не сказал бы трезвым, при свете: усталость и отходящая наперстянка развязали ему язык, и из-под брони власти лез простой одинокий человек, и тянулся он к Глебу так доверчиво, что хотелось отнять руку. Но Глеб не отнимал. Держал пульс и думал, что хуже всего в этой его работе вот это– жалеть того, кого должен погубить.
Глеб сидел в темноте, держа пальцы на угасающем пульсе врага, и впервые за весь страшный вечер позволил себе подумать, что, может, обошлось. Что довезёт, уложит, выходит. Что эту ночь они пережили – все: и канцлер, и он, и Демьян, что трясся на запятках.
Он ошибся.
На середине пустого тёмного проулка, там, где не было ни огня, ни души, лошади вдруг захрапели, осаживая, и карета встала – резко, со скрежетом, так что Глеба бросило вперёд. Снаружи коротко вскрикнул и захлебнулся кучер. Завозились, забили копыта. И в тёмное окошко кареты Глеб увидел, как из глубоких теней по обе стороны проулка отделяются люди – много, молча, с обнажённой сталью, что тускло блестела в редком свете дальнего фонаря, – и обступают карету со всех сторон.
«Засада. Тут. На разъезде, в темноте, вдали от Воронцовых, где никто не услышит и не увидит. Дождались, пока он выйдет из света, обмякший, без свиты, с одним лекарем да одним десятником. Северцев. Это он решил у дальней стены: добить волка нынче, в темноте, и списать на сердце – мол, ехал канцлер с бала да помер дорогой, годы, жаба. Чисто. И меня тут же взять – лекаря, что всё знает. Вот он, удар. В полную силу».
Дверца кареты рванулась, распахнутая снаружи сильной рукой, и в проём, в свет каретного фонарика, всунулось лицо – серое, спокойное, с белым шрамом наискось через бровь. Та же рука. Тот, что слал ножи на Демьяна, что бросил своих гореть в дубильне, что донёс. Он оглядел нутро кареты – обмякшего серого канцлера в углу, Глеба над ним – и в глазах его не было ни спешки, ни злобы, одна деловая сытость человека, у которого всё наконец сошлось.
– Вечер добрый, ваше высокопревосходительство, – сказал шрам почти ласково, глядя на канцлера. – Что-то вы притомились. Сердечко, говорят, шалит. Бывает. – Он перевёл взгляд на Глеба, и в нём мелькнула усмешка. – А ты, лекарь, выходи тихо. Тебя князь живым велел. Будешь у него лечить – и про огонёк свой расскажешь, и про всё. Выходи. Старика не трожь, ему недолго осталось, мы поможем.
И в тот же миг сзади, с запяток, раздался рёв – Демьян, не выдержав, кинулся-таки, с ножом, на тех, кто обступал, – и звон стали, и крик, и Глеб понял, что выбора больше нет: ни тихого, ни умного, никакого. Что вокруг кареты – свора, что Демьян один на всех, что под рукой у него умирающий враг, которого нельзя отдать и нельзя бросить, и что сейчас, в этом тёмном проулке, решится всё, и решится тем, что у него под рёбрами рвётся наружу, узнавая драку, кровь и смерть.
И Глеб, в последний раз, отпустил замок.
Глава 20 Скала
Огонь вышел не как в дубильне. В дубильне Глеб только-только снял с жильца замок и держал рвущегося пса на коротком поводке. Нынче он отпустил поводок совсем.
Огневик хлынул в него весь, разом, окрепший за эти недели на трёх смертях, – и Глеб, прежде чем тот, кто сунулся в дверцу, успел договорить про выходи тихо, вскинул обе ладони, и огонь ударил в проём кареты сплошной жаркой стеной. Шрам отшатнулся, спасая лицо, а тот, что лез следом за ним, вспыхнул весь и с воем покатился в темноту. Глеб вывалился из кареты в проулок, в самую гущу, и пошёл жечь.
Он бил огнём и резал скальпелем, и делал то, чего не делал никто: лекарь, знавший анатомию наизусть, в драке находил точки, от которых человек складывается, слепнет, теряет руку, – и огонь, и нож шли туда, куда указывал холодный медицинский расчёт под жаркой яростью. Двое, трое. Огонь освещал тёмный проулок рваными вспышками, и в этих вспышках свора Северцева, привыкшая резать тихо в спину, впервые встретила то, к чему не была готова: бездаря, который плюётся пламенем и валит точным ударом.
А рядом, спина к спине, как привык в строю на рубеже, дрался Демьян. Он выхватил палаш у первого же павшего и встал Глебу с левой руки – той стороны, где у Глеба не было ни глаз, ни огня, – и рубил молча, страшно, прикрывая своему командиру слепой бок. Свой к своему. И на один краткий жаркий миг посреди резни Глебу было почти легко оттого, чего он не позволял себе всю эту жизнь: что он не один. Что за слепое плечо ему не страшно. Миг этот был короток – но он был.