Тут Печатник, не найдя тяги, и сделал то, чего Глеб не ждал и что было страшнее всякой найденной тяги. Он чуть улыбнулся – первой живой чертой на сером лице.
– Складно держишь, – сказал он тихо, одобрительно, как мастер мастеру. – Гладко, ни щёлки. Я такой пустоты, лекарь, за двадцать лет работы видел три раза. И все три раза это были не бездари. – Он наклонил голову. – Бездарь не умеет держать пустоту. Ему нечего держать. Так плотно запирают только тогда, когда внутри есть что прятать. Ты сам себя выдал тем, как чисто спрятался. Понимаешь? Чем глуше ты закрыт, тем вернее я знаю, что ты – не пустой. Я тебя, лекарь, нашёл не по тому, что учуял. А по тому, что не учуял ничего там, где у всякого что-нибудь да есть.
Он помолчал, разглядывая Глеба с тем спокойным, нелюбопытным вниманием, с каким смотрят на хорошо сделанную, но обречённую вещь.
– Ты, верно, думаешь, что я один такой, – сказал он. – Что Орден – пугало, которым стращают по деревням. Нет, лекарь. Орден стар, как сама Сила. Мы были, когда не было ещё ни канцлеров, ни князей, ни этой вашей столицы на холмах. И всё это время делаем одно: ходим по свету и гасим таких, как ты. Злодеями вы бывали не всегда. Иные были добрыми людьми. Лекарями, как ты. Бывали и святые. Это не важно. Важно, что вы носите в себе то, чего не должно быть в одном человеке, – чужую Силу, снятую с мёртвых. И рано или поздно она вас доедает. Я видел. Я находил их – носителей Глотающей – по одному в поколение, а то и реже. И ни один, слышишь, ни один не кончил хорошо. – Бесцветные глаза его смотрели прямо, без угрозы, и оттого слова падали тяжелее всякой угрозы. – Сперва голоса. Один, за ним другой. Они сидят тихо, и носитель мнит себя хозяином. А они ждут. Они терпеливее всякого живого, потому что мёртвым некуда спешить. И однажды носитель просыпается – и не помнит, кто он. Говорит чужими словами. Хочет чужого. Убивает чужой рукой и плачет своими слезами. Вот что я гашу, лекарь. Тебя пока ещё можно отделить от того, чем ты станешь. И гашу милосердно – огнём, разом, пока ты ещё ты. Подумай об этом, когда придёт ночь. Может, и спасибо скажешь.
Глеб слушал, и холод тёк по нему уже от другого: серый человек говорил то, что Глеб и сам знал, что читал на чёрной странице Зориных, что чуял в себе с каждым новым голосом. Печатник не лгал. В этом и был весь ужас. Орден жёг носителей с той же страшной правотой, с какой сам Глеб отнимал больную руку, чтоб спасти тело. Для Ордена Глеб и был больной рукой мира, и серый человек пришёл её отнять, пока зараза не пошла дальше.
И Глеб понял, что проиграл этот круг ещё до того, как он начался. Что наука Зориных, спасавшая его от грубых, против тонкого обернулась против него же. Что идеальная пустота для того, кто умеет читать, – такая же примета, как открытая тяга. Он спрятался слишком хорошо, и это его выдало.
Он меня раскусил. Не поймал за тягу – вычислил по самой чистоте, с какой я закрылся. Я думал, садить-наука – мой щит, а для Печатника она флаг. Двадцать лет он жжёт таких, как я, он знает нас лучше, чем я сам. Всё. Он знает. Бежать, ударить, вспыхнуть – нельзя, при всех. А он знает.
– Не понимаю, о чём вы, сударь, – сказал Глеб вслух, тихо и устало, последней правдой-щитом, в которую сам уже не верил. – Я лекарь. Силы во мне отродясь не было, оттого и в лекари пошёл. Если вам угодно надо мной потешиться – ваша воля, да только я при деле: его сиятельство нездоров и ждёт меня. Дозвольте.
– При деле, – согласился Печатник, не двигаясь. – Знаю, при каком. Сердце канцлерово. – Он сказал это так буднично, что у Глеба похолодело: знает и про сердце. – Любопытная у тебя служба, лекарь. Держишь на руках жизнь первого человека державы – и держишь в себе то, за что я тебя обязан сжечь. Большой человек тебя бережёт, не ведая, какую заразу пригрел у сердца. А я вот ведаю. – Он чуть подался ближе, и голос его упал до того тихого, в котором не было уже ни вежливости, ни игры, одна спокойная окончательность. – Слушай меня, носитель. Тут, при свете, при твоём канцлере, я тебя не трону. Орден ты нынче шумный, тебя весь свет видел. Так что нынче пляши, лечи, живи. Но запомни: я тебя нашёл. Я тебя теперь не потеряю. И придёт ночь, когда ты будешь один, – и в ту ночь я приду. Это не угроза, лекарь. Это ремесло. Я двадцать лет так делаю. Доживай покуда.
Он выпрямился, чтоб уйти, – и в этот самый миг через залу, перекрывая музыку, раскатился голос, которого Глеб ждал и не ждал.
– Лекарь! Глеб Андреич! Куда подевался? Поди сюда!
Острожский. Канцлер звал его – через всю залу, громко, властно, тем хозяйским окриком, каким кличут свою вещь, без которой неуютно. Волк, отошедший было к Воронцову, хватился своего лекаря – по привычке ли, по тревоге ли за сердце, что снова кольнуло, – и звал его назад, к себе, на глазах у всего света, и в этом окрике была вся та сила и вся та власть, что тридцать лет держала державу.
И Печатник остановился.
Глеб увидел, как по серому невзрачному лицу прошла тень расчёта. Носитель под крылом канцлера, которого канцлер кличет к себе при всех, как любимого пса, – это была не та добыча, какую берут тихо. Тронь такого нынче – и за него поднимется первый человек державы, чью вещь посмели тронуть. Орден не воюет с канцлерами в их собственных залах. Орден ждёт, пока добыча останется одна.
– Зовут, – сказал Печатник без выражения, и в бесцветных глазах его Глеб прочёл отсрочку. – Иди, лекарь. К своему хозяину. Грейся под крылом, пока греется. – Он отступил на шаг, давая дорогу, и добавил совсем тихо, одними губами, так что услышал только Глеб: – Крыло-то у твоего хозяина, я слыхал, дырявое. Сердце, говорят, шалит. Долго ли тебе под ним прятаться? Доживай.
И растворился в толпе – так же тихо, как пришёл, как уходят те, кому некуда спешить.
А Глеб, выдохнув, пошёл на зов канцлера – к волку, что сам того не зная, только что прикрыл его от Ордена своей хозяйской рукой. И, идя через залу, под музыку, мимо сотен глаз, он нёс в себе холодное, ясное знание: жизнь того, кого он пришёл погубить, теперь закрывает его от Ордена. Что покуда бьётся больное сердце канцлера, Печатник ждёт. А станет оно – и в ту же ночь придёт Орден. Сердце врага стало последней стеной между Глебом и костром.
«До чего дошло. Я молюсь за сердце Острожского пуще, чем он сам. Не от бумаг уже. От Ордена. Умри он – и я гол перед Печатником, в ту же ночь. Спаси его – и живу под крылом, которое само дырявое и которое я же и латаю. Аглая, ведьма кривая, ты говорила: дар – приговор и оружие разом. Ты и половины не сказала. Весь я теперь приговор и оружие разом, и держусь на чужом сердце, как утопающий на чужой соломине».
Он подошёл к канцлеру, поклонился, взял протянутое запястье – и под пальцами, привычно, нашёл сбившийся, частящий, испуганный ритм. Волк, покрасовавшись, выдыхался, и сердце его, перегнанное вечером, наперстянкой и злостью на Северцева, шло теперь вразнос. Острожскому надо было домой, в постель, немедля, – но Острожский не мог уехать первым, слабину нынче, после Печатника, после всего, Глеб боялся пуще прежнего.
– Худо, ваше сиятельство, – шепнул он, кланяясь, под видом почтения. – Сердце частит. Вам нельзя больше тут. Надо уезжать, тихо, под благовидным предлогом, покуда я вас держу.
– Рано, – выдохнул канцлер сквозь улыбку, кивая какому-то проходящему сановнику. – Уеду первым – скажут, сдал. Аркашка только того и ждёт. Дотерпим до разъезда. Держи меня, лекарь. Чем хочешь держи.
И Глеб понял, что вечер ещё не кончен, что впереди ещё часы этой пытки – держать на наперстянке разваливающееся сердце посреди враждебного света, под взглядом ушедшего, но не девшегося Печатника, под улыбкой Северцева, что ещё не сделал своего хода. Часы по карнизу, над пропастью, и в каждой минуте – цена жизни, и не одной.
***
Эти часы Глеб после вспоминал как один долгий, тягучий кошмар наяву.
Канцлер держался. Он ходил по зале, говорил, смеялся, принимал поклоны, и весь свет видел волка в силе, – а Глеб, не отходя дальше чем на десять шагов, видел другое: как с каждым часом серость возвращается под румянец, как чаще приходится незаметно подносить под язык горошину наперстянки, как тает в коробе запас, как сердце под пальцами, когда удавалось их тронуть, идёт всё рваней. Он вёл волка по карнизу, и карниз сужался. Дважды Острожского приходилось под локоть, под видом почтения, отводить к стене – «передохнуть от духоты», – и дважды Глеб тайком давал ему отдышаться и подняться. А в стороне, у дальней стены, всё стоял, не уходя, серый невзрачный Печатник и смотрел – не на канцлера. На Глеба. Терпеливо, как смотрит тот, кому некуда спешить, потому что добыча сама идёт к нему по сужающемуся карнизу.