– Он вор?
– Он не вор, – сказал Степан. – Он мужик при деле. Он берёт с постоялых по копейке с воза, и это у них не воровство, это порядок.
Глеб положил перед ним стопу листов.
– Слушай, что я хочу, и после скажешь, выйдет или нет, – сказал он. – Мне надо, чтоб к третьей подводе осеннего обоза приложился один тюк. Не вместо чего-то, а сверху, и чтоб он лежал под их же рогожей и прошёл заставы под их же подорожной. И чтоб в губернии его сняли и отнесли не в орденскую контору, а в казённую экспедицию правления и сдали под расписку.
Степан стоял и думал долго.
– За деньги не пойдёт, – сказал он наконец.
– Отчего?
– Оттого, барин, что за деньги они возят своё, – сказал Степан. – Своё они знают, чем пахнет и сколько стоит. А тут бумага, и бумага чужая, и Пахом спросит: чья. И я ему совру, а он мне не поверит, потому что мы шесть лет ели.
– Стало быть, не врать, – сказал Глеб.
– Стало быть, не врать, – сказал Степан. – Ему надо сказать правду, барин. Всю. И после ему надо дать причину, а причина ему нужна не денежная.
– Какая?
Степан помолчал.
– Он в позапрошлом году потерял старшего сына, – сказал он. – Не на войне. Поехал в Кадниково за железом, а на обратном по пустоши его взяли. Не люди. Он его хоронил в закрытом, и ему велели не открывать, и он не открывал, и он про это до сих пор пьёт по осени.
В горнице стало тихо.
– Ему покажи седьмой раздел, – сказал Степан. – Про колодцы, про травы и про то, отчего они нынче встают чаще. И скажи, что раньше их на той пустоши не было, а теперь есть, потому что земля пустеет, и что вот про это и лежит в тюке. Он повезёт.
Глеб поглядел на него.
– Ты это придумал сейчас? – сказал он.
– Нет, барин, – сказал Степан. – Я это придумал в тот день, как вы меня со станции взяли, и с тех пор ношу. Я про это думал четырнадцать лет: как оно устроено, что человека берут за живое и он всё делает. – Он поднял голову. – Я, барин, единственное, что умею, – это знать, чем человека держат.
Глеб постоял.
– Ты поедешь с ними до губернии?
– Поеду.
– Ты понимаешь, что тебя по дороге могут узнать? Ты у них на ведомости четырнадцать лет.
– Понимаю, – сказал Степан. – А ещё я понимаю, что мне в декабре идти за жалованьем и спрашивать своё слово, и что вы меня отпустите, потому что рыжая велела. – Он поглядел в пол. – Так я, барин, лучше сперва свезу.
***
Обоз вышел из северного подворья на второй день после Покрова.
Тюк лёг на третью подводу, под рогожу, между кожами и связками обручного железа, и старший Пахом Савельев смотрел, как его кладут, и не сказал ни слова, потому что всё, что надо было сказать, сказали ему на постоялом в Никольском, ночью, за столом, при одной свече, и он тогда сидел два часа и после спросил только: а покажьте место про пустоши ещё раз.
Свиридов уехал в тот же день, в другую сторону, с казённым ящиком и с девятью страницами в отдельном конверте, и на прощание сказал Глебу, что первого декабря подаст, и что до первого декабря лучше бы Глебу не помирать, потому что мёртвый свидетельствуемый теряет половину силы.
Списки по подворьям ушли третьими, и ушли врозь: два тюка с богомольцами Мисаила, один с коробейником, четыре четвертушками через баб.
Глеб стоял у ворот и смотрел, как последняя телега берёт на гребень.
Потом он повернулся, вошёл во двор и запер за собой калитку, и засов пошёл туго, с тем самым коротким скрежетом, который он слышал всякий вечер.
Он постоял, держа руку на засове.
– Захар! – позвал он. – Сало где?
– Какое сало, барин?
– Которым засовы мажут, – сказал Глеб. – Принеси. Я сам смажу.
Глава 17 Прорывы
Первый прорыв встал не за старицей, а в семи верстах от Никольского, на выгоне, где сто лет пасли скот.
Он встал в ночь на девятое октября, и его увидели с колокольни: не свет и не огонь, а то, что в темноте выглядит как полоса дождя, стоящая на месте.
К полудню в Никольское съехались четыре деревни.
К вечеру от Никольского до калитинского двора шли пешие.
Стужин поднялся на гребень с Фалалеем, и они стояли там до темноты и считали, и после спустились и доложили вместе, потому что за месяц привыкли докладывать вместе.
– Идут по большаку, – сказал Стужин. – Не бегут. Идут, как ходят на богомолье: с узлами, с бабами, со скотиной. Головных мы видели, а хвоста не видали.
– Сколько?
– За нынешний день пройдёт сотни две, – сказал Фалалей. – И это ещё не оттуда, боярин. Это те, кто с выгона.
– А оттуда когда?
– А оттуда пойдут, когда пастухи расскажут, – сказал Фалалей. – Пастухам верят больше, чем попу.
Глеб стоял на крыльце и слушал.
– Ростислав Кузьмич, – сказал он. – Двор на восемнадцать мужиков. Тетрадь ушла, свод ушёл, ворота у нас худые. Ежели я нынче открою ворота, я к утру не смогу их закрыть.
– Не сможешь, – сказал Стужин.
– А ежели не открою?
Стужин поглядел на него.
– А ежели не откроешь, барин, ты уже не тот человек, при котором я с зимы стою, – сказал он. – И я тебе это говорю не для красоты. Я тебе это говорю как старший при воротах: с закрытыми воротами мне легче, а служить мне после будет незачем.
– Тогда так, – сказал Глеб. – Ворота не открывать.
Стужин моргнул.
– Барин.
– Не открывать, – сказал Глеб. – Открыть займище. Ставить их за оградой, на выгоне под гребнем, где вода и где ветер. Ты мне к утру покажешь, где рыть ямы под нечистоты, и рыть будем ниже воды, а не выше, и это я тебе покажу сам. Кузьма, обод не жечь, кузню отдай под кипяток. Марфа, ставь два котла на дворе и один за оградой. Захар, считай хлеб на три дня и не ври мне про запас, я знаю, сколько у нас.
– А внутрь? – сказал Стужин.
– Внутрь – детей, баб с грудными и тех, кого я скажу, – сказал Глеб. – Ворота держим для одного: чтоб я мог сказать, кого внутрь. Ежели ворота открыть настежь, внутрь войдут те, кто сильнее и ближе к воротам, а мне нужны те, кто помрёт без тепла.
Он повернулся к дому.
– И третье, – сказал он. – Эльжбета Яновна, вы к вечеру мне напишете четыре письма. Никольскому попу, старосте, в Кириллов эконому и обители. Одно и то же в четырёх видах: у меня двор, кипяток и лекарь, а хлеба на три дня. Пусть везут хлеб, а не молебны.
– Они пришлют молебен, – сказала Эльжбета из сеней.
– Пришлют и хлеб, – сказал Глеб. – Молебен они пришлют первым, потому что он дешевле, а хлеб – вторым, потому что после молебна им станет неудобно.
***
Работали шесть суток.
Глеб потом не мог составить эти шесть суток в порядок и не пробовал: они лежали у него в голове не днями, а руками.
Руки помнили всё.
Первые двое суток шли ноги. Люди прошли по грязи от двадцати до семидесяти вёрст в чём были, и у половины были стёрты ноги до мяса, а у стариков поверх этого пошло то, что идёт у стариков: жар от пустяковой ссадины.
Он поставил Таисью на ноги – мыть, стричь, срезать, обкладывать, – и она за двое суток обработала сто с лишним человек и на третьи стала делать это быстрее его.
Аглая взяла грудных.
Гурьян с Артёмом писали: имя, откуда, кто с кем, кого не хватает, и это Глеб велел с первого часа, потому что за шесть суток на выгоне под гребнем стало восемьсот человек, и без списка через сутки началось бы то, что хуже голода.
Устинья кормила по списку.
Ванька носил воду и на второй день сказал Глебу, проходя:
– Барин. Вы нынче который час на ногах?
– Не знаю.
– Двадцать шестой, – сказал Ванька. – Я считаю.
Он пошёл дальше с ведром.
На третьи сутки пришло то, чего Глеб ждал и боялся: понос.
Он пошёл с южного края выгона, где встали те, кто пришёл от самого прорыва, и Глеб понял это по счёту, а не по слухам: за ночь семнадцать человек с одного края и один с другого.
Он остановил всё и поставил двор на воду.
Он говорил это двое суток подряд, всем, по десять раз, покуда не охрип: пить только кипячёное, ямы копать ниже, руки мыть, посуду обваривать, а тех, у кого понос, свести в один угол и не пускать к котлам.