Литмир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

– Барин, – сказал ему никольский поп, приехавший на второй день с молебном и оставшийся работать. – Ты бы им сказал, что это от Бога. Они тогда послушают.

– Я им скажу, что это от воды, – сказал Глеб.

– От воды они не поверят.

– Тогда скажи ты, что от Бога через воду, – сказал Глеб. – Мне всё равно, чьим именем они станут кипятить.

Поп подумал и пошёл говорить, что от Бога через воду.

К пятым суткам поносов стало трое в день, а не семнадцать за ночь.

Умерло за шесть суток девятнадцать: одиннадцать грудных и стариков, шесть от поноса, двое от того, что дошли и легли.

Глеб велел вести и этот список отдельно, с именами, и сам вписал в него первую строку и последнюю.

***

Хлеб пришёл на четвёртые сутки, и пришёл он, как Глеб и говорил: вторым.

Первым, на второй день, пришёл молебен.

Хлеба привезли двадцать четыре подводы: восемь от обители Мисаила, девять из Кириллова от эконома, пять с никольских дворов и две от людей, которых никто не знал.

При обительских подводах приехал сам игумен Мисаил.

Он вылез из возка так же, как в июле, – сперва одна нога, потом вес, – и, оглядев выгон под гребнем, где стояло восемьсот человек, восемь костров и три котла, сказал только:

– Мало котлов, боярин.

– Мало, – сказал Глеб.

– Я привёз четыре, – сказал Мисаил. – И двадцать монахов, и шесть из них умеют печь.

Он поглядел на Глеба ближе.

– Ты худ, – сказал он.

– Я всегда такой.

– Я тебя в июле видел, – сказал игумен. – Ты не всегда такой.

Он не стал ничего добавлять и пошёл распоряжаться котлами, и распоряжался он хорошо, как человек, тридцать лет кормивший братию по расписанию.

Вечером они сидели у костра, и Мисаил сказал:

– Я поминание твоё прекратил, как ты велел, и в книге отметил, что по требованию живого наследника. И того же дня велел вписать сорок один род в отдельную тетрадь и против всякого выставить, когда вклад и когда пресечение. Она у меня лежит в описи как вкладная.

– Спасибо.

– Не за что, – сказал Мисаил. – Я это сделал не для тебя. Я это сделал, потому что мне восемьдесят третий год пойдёт, а я двенадцать лет брал деньги и не считал даты.

Он поглядел в огонь.

– А ещё я тебе привёз то, чего ты не просил, – сказал он. – У меня в обители печать-камень на воротах стоит с основания. Двести девяносто лет. Он погас в августе.

Глеб повернул к нему голову.

– Совсем?

– Совсем, – сказал Мисаил. – Он и прежде тускнел к зиме, это все знают. А в августе он погас в одну ночь, и я велел монахам молчать, и они молчали до сентября, а в сентябре про это стали спрашивать богомольцы, потому что богомольцы к нему прикладываются.

– Что ты им сказал?

– Я им сказал, что камень погас, – сказал игумен. – Первый раз в жизни соврать было и легче, и полезнее, а я сказал как есть, потому что читал твой седьмой раздел и знал, что через месяц про это станут говорить в трёх уездах.

Он помолчал.

– И вот теперь говорят, – сказал он. – Гудит, боярин. Ты этого хотел?

– Хотел.

– Тогда я тебе скажу, чего ты не хотел, – сказал Мисаил. – Гудит не про орден и не про твой синодик. Про это говорят пятеро на сотню, и все пятеро – грамотные. А остальные говорят про то, что Сила кончается, и говорят это те же люди, что нынче греются у твоих котлов. И они говорят это уже без нас с тобой.

***

Печать-камни несли на двор с шестого дня.

Их несли мужики, завернув в тряпки, и ставили на землю у крыльца, и стояли рядом, ожидая, что барин-лекарь их полечит.

Глеб выходил и смотрел.

Он брал камень в руки, вертел, грел в ладонях и знал, что делает это без всякого толку, потому что читать было нечего: камень был камень, гладкий, тёплый от рук и мёртвый насквозь.

Осечка выходила всякий раз одна и та же, и всякий раз он говорил вслух:

– Не могу.

На восьмой день пришёл старик из Плёсова с внуком.

Внуку было шестнадцать, он был плечистый, здоровый и стоял, глядя в землю.

– Барин, – сказал старик. – Мы не за камнем. Мы за парнем.

– Что с ним?

– Не всходит, – сказал старик.

Глеб постоял.

– Скажи внятно.

– Он у нас третий год как в возрасте, – сказал старик. – У нас в роду у всех всходило в четырнадцать, у меня в тринадцать. У него не всходит. Он ел, он рос, он к семнадцати сажень в плечах, он в прошлом году медведя из ямы вынимал. И не всходит, барин. Пыль стоит и не двигается.

– А в Плёсове?

Старик сглотнул.

– В Плёсове у нас нынче восемь таких, – сказал он. – За четыре года. Прежде за десять лет один бывал, и того звали недоросток, и он у нас в Плёсове жил, как проклятый, и повесился на девятнадцатом году. А нынче восемь, и мы их так уже не зовём.

Глеб стоял.

Он стоял и слушал не старика.

Он слушал то, что поднималось в нём с той стороны, где семь месяцев было ровно, и оно поднималось медленно и снизу, как поднимается вода в незакрытом колодце.

Ему было восемнадцать лет – тому, кто был в этом теле до него.

Его приняли в Северную Академию из уважения к фамилии, хотя Зерно почти не росло и в ведомости стояло «Пыль»; первый учитель уже тогда писал, что при таком развитии обучение бесполезно.

Три года он жил с этой отметкой и с этим словом.

Три года всякий, кто хотел его унизить, начинал с одного: бездарь.

– Барин, – сказал старик. – Ты чего?

– Ничего, – сказал Глеб.

Он подошёл к парню, взял его за кисть, послушал, потом положил ладонь ему на грудину, туда, где у людей лежит Зерно, и подержал.

Под ладонью было то, что он знал наизусть.

Не пусто. Мало.

– Как звать? – сказал он.

– Прохор, – сказал парень.

Глеб отнял руку не сразу.

– Слушай меня, Прохор, – сказал он громко, чтоб слышали стоящие вокруг. – Я тебя тронуть не могу, у меня нет чем. И вылечить тебя не может никто, потому что ты не болен.

Парень поднял голову.

– Ты не болен, – сказал Глеб. – У тебя не всходит не оттого, что ты худой, ленивый или проклятый. У тебя не всходит оттого, что всходить не из чего. Земля пуста. Ты, парень, не недоросток. Ты первый здоровый человек нового века, которому не досталось.

Старик заплакал.

– А что ж делать-то? – сказал он.

– Работать, – сказал Глеб. – Он у тебя медведя из ямы вынимает без всякого Зерна. Стало быть, ему хватит.

Он повернулся и пошёл в дом, и на крыльце остановился и постоял, взявшись за перила.

– Кривая, – позвал он, не оборачиваясь. – Иди сюда и назови вслух, как ты умеешь.

Аглая вышла.

– Ну?

– Меня отчислили за отсутствие роста Зерна, – сказал Глеб. – Мне это писали на бумаге. Мне это в лицо говорили три года. Я это принял и с этим жил и считал, что так и есть.

– И?

– И я нынче стоял и держал руку на груди у здорового парня, у которого не всходит, – сказал Глеб. – И у меня внутри что-то поднялось. Первый раз с сентября. Я не понял, что это.

Аглая поглядела на него своим глазом и очень долго молчала.

– Это злость, боярчик, – сказала она наконец.

– Злость?

– Злость, – сказала Аглая. – Ты, милый мой, три года носил чужой приговор и думал, что он про тебя. А нынче тебе показали, что он был про всех. И тебе стало обидно.

Она вытерла руки об фартук.

– Ты не радуйся сильно, – сказала она. – Обида – это самое мелкое, что в человеке есть. С неё не выздоравливают.

– Я не радуюсь, – сказал Глеб. – Я отмечаю. Пиши в тетрадь: девятнадцатого октября поднялось, и поднялось на чужого мальчишку, а не на своё.

***

Тишка пришёл с беженцами двадцатого, и его никто не узнал, потому что он был в мирском и оброс.

Его узнал Гурьян, писавший список у входа на выгон, и заорал так, что от котлов оглянулись.

Тишку привели в горницу, накормили и посадили, и он сидел, держа кружку двумя руками, и рассказывал.

– Подворье встало, – сказал он. – Не разбежалось, барин, а встало. Работы нет.

1641
{"b":"982732","o":1}