– Барин, – сказал ему никольский поп, приехавший на второй день с молебном и оставшийся работать. – Ты бы им сказал, что это от Бога. Они тогда послушают.
– Я им скажу, что это от воды, – сказал Глеб.
– От воды они не поверят.
– Тогда скажи ты, что от Бога через воду, – сказал Глеб. – Мне всё равно, чьим именем они станут кипятить.
Поп подумал и пошёл говорить, что от Бога через воду.
К пятым суткам поносов стало трое в день, а не семнадцать за ночь.
Умерло за шесть суток девятнадцать: одиннадцать грудных и стариков, шесть от поноса, двое от того, что дошли и легли.
Глеб велел вести и этот список отдельно, с именами, и сам вписал в него первую строку и последнюю.
***
Хлеб пришёл на четвёртые сутки, и пришёл он, как Глеб и говорил: вторым.
Первым, на второй день, пришёл молебен.
Хлеба привезли двадцать четыре подводы: восемь от обители Мисаила, девять из Кириллова от эконома, пять с никольских дворов и две от людей, которых никто не знал.
При обительских подводах приехал сам игумен Мисаил.
Он вылез из возка так же, как в июле, – сперва одна нога, потом вес, – и, оглядев выгон под гребнем, где стояло восемьсот человек, восемь костров и три котла, сказал только:
– Мало котлов, боярин.
– Мало, – сказал Глеб.
– Я привёз четыре, – сказал Мисаил. – И двадцать монахов, и шесть из них умеют печь.
Он поглядел на Глеба ближе.
– Ты худ, – сказал он.
– Я всегда такой.
– Я тебя в июле видел, – сказал игумен. – Ты не всегда такой.
Он не стал ничего добавлять и пошёл распоряжаться котлами, и распоряжался он хорошо, как человек, тридцать лет кормивший братию по расписанию.
Вечером они сидели у костра, и Мисаил сказал:
– Я поминание твоё прекратил, как ты велел, и в книге отметил, что по требованию живого наследника. И того же дня велел вписать сорок один род в отдельную тетрадь и против всякого выставить, когда вклад и когда пресечение. Она у меня лежит в описи как вкладная.
– Спасибо.
– Не за что, – сказал Мисаил. – Я это сделал не для тебя. Я это сделал, потому что мне восемьдесят третий год пойдёт, а я двенадцать лет брал деньги и не считал даты.
Он поглядел в огонь.
– А ещё я тебе привёз то, чего ты не просил, – сказал он. – У меня в обители печать-камень на воротах стоит с основания. Двести девяносто лет. Он погас в августе.
Глеб повернул к нему голову.
– Совсем?
– Совсем, – сказал Мисаил. – Он и прежде тускнел к зиме, это все знают. А в августе он погас в одну ночь, и я велел монахам молчать, и они молчали до сентября, а в сентябре про это стали спрашивать богомольцы, потому что богомольцы к нему прикладываются.
– Что ты им сказал?
– Я им сказал, что камень погас, – сказал игумен. – Первый раз в жизни соврать было и легче, и полезнее, а я сказал как есть, потому что читал твой седьмой раздел и знал, что через месяц про это станут говорить в трёх уездах.
Он помолчал.
– И вот теперь говорят, – сказал он. – Гудит, боярин. Ты этого хотел?
– Хотел.
– Тогда я тебе скажу, чего ты не хотел, – сказал Мисаил. – Гудит не про орден и не про твой синодик. Про это говорят пятеро на сотню, и все пятеро – грамотные. А остальные говорят про то, что Сила кончается, и говорят это те же люди, что нынче греются у твоих котлов. И они говорят это уже без нас с тобой.
***
Печать-камни несли на двор с шестого дня.
Их несли мужики, завернув в тряпки, и ставили на землю у крыльца, и стояли рядом, ожидая, что барин-лекарь их полечит.
Глеб выходил и смотрел.
Он брал камень в руки, вертел, грел в ладонях и знал, что делает это без всякого толку, потому что читать было нечего: камень был камень, гладкий, тёплый от рук и мёртвый насквозь.
Осечка выходила всякий раз одна и та же, и всякий раз он говорил вслух:
– Не могу.
На восьмой день пришёл старик из Плёсова с внуком.
Внуку было шестнадцать, он был плечистый, здоровый и стоял, глядя в землю.
– Барин, – сказал старик. – Мы не за камнем. Мы за парнем.
– Что с ним?
– Не всходит, – сказал старик.
Глеб постоял.
– Скажи внятно.
– Он у нас третий год как в возрасте, – сказал старик. – У нас в роду у всех всходило в четырнадцать, у меня в тринадцать. У него не всходит. Он ел, он рос, он к семнадцати сажень в плечах, он в прошлом году медведя из ямы вынимал. И не всходит, барин. Пыль стоит и не двигается.
– А в Плёсове?
Старик сглотнул.
– В Плёсове у нас нынче восемь таких, – сказал он. – За четыре года. Прежде за десять лет один бывал, и того звали недоросток, и он у нас в Плёсове жил, как проклятый, и повесился на девятнадцатом году. А нынче восемь, и мы их так уже не зовём.
Глеб стоял.
Он стоял и слушал не старика.
Он слушал то, что поднималось в нём с той стороны, где семь месяцев было ровно, и оно поднималось медленно и снизу, как поднимается вода в незакрытом колодце.
Ему было восемнадцать лет – тому, кто был в этом теле до него.
Его приняли в Северную Академию из уважения к фамилии, хотя Зерно почти не росло и в ведомости стояло «Пыль»; первый учитель уже тогда писал, что при таком развитии обучение бесполезно.
Три года он жил с этой отметкой и с этим словом.
Три года всякий, кто хотел его унизить, начинал с одного: бездарь.
– Барин, – сказал старик. – Ты чего?
– Ничего, – сказал Глеб.
Он подошёл к парню, взял его за кисть, послушал, потом положил ладонь ему на грудину, туда, где у людей лежит Зерно, и подержал.
Под ладонью было то, что он знал наизусть.
Не пусто. Мало.
– Как звать? – сказал он.
– Прохор, – сказал парень.
Глеб отнял руку не сразу.
– Слушай меня, Прохор, – сказал он громко, чтоб слышали стоящие вокруг. – Я тебя тронуть не могу, у меня нет чем. И вылечить тебя не может никто, потому что ты не болен.
Парень поднял голову.
– Ты не болен, – сказал Глеб. – У тебя не всходит не оттого, что ты худой, ленивый или проклятый. У тебя не всходит оттого, что всходить не из чего. Земля пуста. Ты, парень, не недоросток. Ты первый здоровый человек нового века, которому не досталось.
Старик заплакал.
– А что ж делать-то? – сказал он.
– Работать, – сказал Глеб. – Он у тебя медведя из ямы вынимает без всякого Зерна. Стало быть, ему хватит.
Он повернулся и пошёл в дом, и на крыльце остановился и постоял, взявшись за перила.
– Кривая, – позвал он, не оборачиваясь. – Иди сюда и назови вслух, как ты умеешь.
Аглая вышла.
– Ну?
– Меня отчислили за отсутствие роста Зерна, – сказал Глеб. – Мне это писали на бумаге. Мне это в лицо говорили три года. Я это принял и с этим жил и считал, что так и есть.
– И?
– И я нынче стоял и держал руку на груди у здорового парня, у которого не всходит, – сказал Глеб. – И у меня внутри что-то поднялось. Первый раз с сентября. Я не понял, что это.
Аглая поглядела на него своим глазом и очень долго молчала.
– Это злость, боярчик, – сказала она наконец.
– Злость?
– Злость, – сказала Аглая. – Ты, милый мой, три года носил чужой приговор и думал, что он про тебя. А нынче тебе показали, что он был про всех. И тебе стало обидно.
Она вытерла руки об фартук.
– Ты не радуйся сильно, – сказала она. – Обида – это самое мелкое, что в человеке есть. С неё не выздоравливают.
– Я не радуюсь, – сказал Глеб. – Я отмечаю. Пиши в тетрадь: девятнадцатого октября поднялось, и поднялось на чужого мальчишку, а не на своё.
***
Тишка пришёл с беженцами двадцатого, и его никто не узнал, потому что он был в мирском и оброс.
Его узнал Гурьян, писавший список у входа на выгон, и заорал так, что от котлов оглянулись.
Тишку привели в горницу, накормили и посадили, и он сидел, держа кружку двумя руками, и рассказывал.
– Подворье встало, – сказал он. – Не разбежалось, барин, а встало. Работы нет.