– А ежели пойдёт доносить?
– Тогда мы потеряем ступеньку и получим гончих, – сказал Глеб. – Оттого я его и не трогаю первым. Сперва маклер, копии, доказательства. После стряпчий.
Он положил уголь.
– А после – книга.
***
Ночью, дописав письмо Ольге, он сидел один и слушал, как в подполе тихо.
Под рёбрами тоже было тихо.
Огневик спал или прятался – он всегда так делал, когда становилось спокойно, и просыпался только на угрозу. А холодный не спал.
Он молчал весь вечер, покуда Глеб говорил про ступеньки, и молчал, покуда тот писал, и вот теперь, когда бумага была посыпана песком, шевельнулся.
«Хорошо».
Глеб отложил перо.
– Что хорошо?
«Всё. Ты нынче первый раз за полгода занялся делом. Ступеньки, копии, честный стряпчий, книга. Это верно расставлено, я бы расставил так же».
– Спасибо, – сказал Глеб. – Мне как раз недоставало твоего одобрения.
«Ты зря язвишь. Я не хвалю тебя, я тебе сообщаю. – Холодный говорил ровно, без нажима. – Полгода ты сидел и держал ворота, и мне было нечего тебе сказать, оттого я и молчал. А нынче ты стал делать то, что я умею. Мы с тобой будем видеться чаще».
Глеб посидел неподвижно.
Потом задул лучину и лёг, и долго лежал в темноте с открытыми глазами.
Аглая говорила: держись за то, что замечаешь.
Он замечал.
Он лежал и очень отчётливо понимал, что нынче сделал единственно верное – перестал обороняться и пошёл доставать, – и что ровно эта дорога ведёт его туда, где он станет удобен тому, кто сидит под рёбрами. И что другой дороги нет, потому что через два месяца Петров день, а после Петрова дня земля станет чужой.
– Ладно, – сказал Глеб в темноту. – Пойдём вместе. Только считать буду я.
Холодный не ответил.
Это Глебу не понравилось больше всего.
***
К маклеру в уездный город зоринские пошли через неделю, и пошли не так, как ходят за бумагами.
Ольга описала это в письме коротко и деловито, и по этой краткости Глеб понял, сколько ей это стоило.
К маклеру приехал человек с деньгами, назвался приказчиком богатого дома из-под Пскова и завёл дело: будто хозяин его прикупает землю на севере, а земля тёмная, с оборванной родовой линией, и надобно узнать, как такие дела ведутся и не выйдет ли после спора о наследстве. Маклер оживился. Такие вопросы он любил: они льстили его знанию и обещали работу.
Он два вечера кряду объяснял приезжему, как оно делается, и на второй вечер сам, по своей охоте, полез в шкап и достал копии.
– Вот, извольте, – сказал он. – Семь дел, и все чистые. Вы, сударь, глядите, как оно должно быть составлено, чтоб после не спорили.
Приезжий глядел и восхищался, и просил дозволения списать для хозяина, и заплатил за труд, и маклер взял, потому что за списывание берут открыто и стыдиться тут нечего.
– Он даже не понял, что отдал, – писала Ольга. – Он гордился.
Копии шли на север неделю.
***
Глеб разбирал их на столе в горнице, разложив по годам, и разбирал два дня.
Семь дел за десять лет. Семь оборванных родов, семь земель, ушедших сперва в казну, а после в чужие руки, и всякий раз – по закону, всякий раз – без единой заминки.
Он читал их так, как читал когда-то историю болезни: не с начала, а с конца, потому что конец всегда врёт меньше.
И на второй день, к вечеру, он нашёл восьмое.
Оно лежало не в стопке, а подшитое к третьему делу как приложение для примера: старая копия, двенадцати лет от роду, снятая с чужого производства для образца, потому что там был удачно решён спор о выморочном имуществе.
Глеб узнал не имя. Имя стояло полное, с отчеством, и он на него посмотрел и не почувствовал ничего.
Он узнал деревню.
Он читал строку за строкой: землю признали выморочной за отсутствием прямых наследников, каковых при опросе не обнаружено; спор не заявлен; в казну; к торгам назначена; торги отложены за спором кредитора.
И внизу помета маклерской рукой, любовно, для науки: «Хорошо и скоро. От смерти владельцев до торгов – четыре месяца».
Четыре месяца.
Он посидел, глядя на эту строку.
Он помнил – не своей памятью, а тем, что рассказывал Прохор, – что после той ночи в доме месяц стояли чужие люди, а после уехали, и никто не спрашивал, куда делся мальчишка шести лет, потому что мальчишка шести лет при опросе прямым наследником не обнаружился.
Ошибку они сделали одну: не дописали строку до конца.
Наследник был. Он спал в чулане у Прохора, и его не нашли, потому что искали не человека, а запись.
– Кривая, – сказал Глеб.
Аглая подошла и стала рядом, глядя на бумагу.
– Это оно?
– Это оно.
– Дай-ка. – Она взяла лист, поднесла к свету, пошевелила губами. – Я в этом не сильна. Тут написано, что твоих не стало?
– Тут написано, что земля была ничья, – сказал Глеб. – Про то, что моих не стало, тут не написано вовсе. Их тут нету. Есть строка: наследников при опросе не обнаружено.
Он положил ладонь на бумагу.
– Вот чем они бьют, кривая. Не ножом. Ножом сделали в ту ночь, ножом – это дёшево, ножи всякий найдёт. А вот эта бумага – она и есть кольцо. Она сделала так, что моих родителей не было. Не убили, не свели – не было. Пустая земля, оборванная линия, наследников не обнаружено.
Аглая молчала.
– Он мне сказал тогда, волк, – проговорил Глеб. – Он сказал: для кольца твои родители – строка, галочка в реестре. Я думал, он образно.
Он аккуратно сложил лист и положил его отдельно, придавив кружкой.
– Стало быть, книга есть, – сказал он. – Стало быть, там, откуда взялась вот эта строка, лежат ещё сотни. И покуда та книга лежит у них, всё, что они сделали за триста лет, – это не преступление, это порядок.
Он поглядел на Аглаю.
– Я её достану.
– Достанешь, – сказала Аглая, и это не был вопрос.
Она постояла и добавила, глядя на придавленный кружкой лист:
– Ты, боярчик, только одно держи в уме. Ты нынче вечером стал сильно похож на человека, у которого появилась цель.
– Это дурно?
– Это, – сказала Аглая, – всегда по-разному кончается.
Глава 15 Свои
Наутро после того, как соглядатая стёрли с гребня, дом проснулся прежним и всё же не прежним.
Артёма Глеб поселил, как и обещал, не в клети, а в общей избе, где вповалку спали пришлые, у самой печи. К рассвету по слободе уже шептали: боярич поймал орденского глаза и не убил, пустил жить среди своих. На серое сукно глядели косо. Беженская баба отодвинула от мальчишки миску, будто цвет ордена липнет к чужой посуде. Мужик, проходя, сплюнул под ноги. Артём сидел, вжав голову в плечи, глаз не подымал, к похлёбке едва притронулся.
Марфа брякнула перед ним второй миской, полной, при всех.
– Ешь, – сказала она, ни на кого не глядя. – Боярич велел кормить – кормлю. А кто плюётся под ноги в моей избе, тот сам нынче будет без добавки.
Мужик заворчал, но отошёл.
Глеб глядел от порога, привалившись к притолоке, и не встревал. Пусть притираются сами. Рота новичка не любит, рота его терпит, покуда тот держит свой край окопа; это он выучил на две войны ещё в прошлой жизни.
Только нынче у него была не рота. У него было решето.
Он оглядел избу, лицо за лицом, медленно, как обходил когда-то по утрам палату. Три десятка своих, битых, мороженых, злых на венца, собранных поштучно и читанных при входе. И где-то тут, среди этих троих десятков, сидел глаз. А то и не один. Аглаин голос стоял под рёбрами со вчерашней ночи: одного они николи не ставят.
Он глядел на своих и не знал, на кого.
***
Стужин нашёл его во дворе, у поленницы, где Глеб стоял, дыша паром, и глядел, как слобода растекается на дневные дела.
– Долго думаешь, барин, – сказал он без обиняков. – А думать некогда. Мальчишка вчера сказал: глаз среди нас, и не один. Стало быть, покуда мы ловим орденских на гребне, свои же орденские сидят у нас за пазухой и считают нас изнутри почище того, что на гребне сидел.