Жильцов слушал, склонив голову набок.
– Быстро, – сказал он с чем-то похожим на уважение. – Я думал, они провозятся до осени. Значит, дело вёл кто-то толковый.
– Вы знаете кто?
– Не знаю. Но знаю, как это устроено, а это, Ольга Никитична, полезнее имени.
Он сел, аккуратно расправив полы кафтана.
– Спрашивайте. Я, впрочем, сразу скажу, чтоб не тратить нам обоим время: даром я не говорю.
– Я слышала.
– Мне важно, чтоб вы слышали правильно. – Он поднял палец. – Я не торгуюсь из жадности и не набиваю цену. Я тридцать лет служил людям, которые всё меряют на пользу, и выучился у них главному: покуда ты нужен, ты жив. Меня князь держит в тепле не по доброте. Он меня доит, и, как выдоит, отдаст либо ордену, либо земле. Я не в обиде. Я бы на его месте так и сделал.
– И чего вы хотите?
– Уехать, – сказал Жильцов.
Ольга не ожидала.
– Куда?
– На север. К вашему лекарю.
За дверью Северцев коротко выругался.
– Отчего к нему? – спросила Ольга.
– Оттого, что он единственный, кому я нужен целиком, а не по частям, – сказал Жильцов спокойно. – Князю нужно кольцо, вам нужна бумага, ордену нужна моя голова. А лекарю нужно всё, что у меня в голове, а этого много, и вынимать это придётся год. Год, Ольга Никитична. Я торгую годом собственной жизни, и покупатель у меня один.
Ольга долго молчала.
– Вы понимаете, что вы там будете делать? – сказала она наконец. – Он вас не простит. Вы убили при нём человека, которого он любил.
– Понимаю. Он мне уже, полагаю, придумал срок. – Жильцов чуть улыбнулся. – И знаете, что забавно? Я предпочту его срок княжескому милосердию. У него я хотя бы буду знать, сколько мне осталось.
***
Он дал ей три имени в тот день. Не больше и не меньше.
– Записывайте, – сказал он. – И записывайте сами, не зовите писца, писцы у нас с вами общие.
Первое имя было маклера, что сидит в уездном городе и заверяет доверенности.
– Он не наш, – сказал Жильцов. – Он просто маклер. Но через него за десять лет прошло семь дел о землях, и все семь – о землях, где родовая линия оборвалась. Это, Ольга Никитична, называется совпадение, и таких совпадений не бывает.
Второе имя было стряпчего из губернского правления.
– Вот этот уже наш. Он не знает, чей он, он думает, что служит богатому купечеству. Ему платят через третьи руки за то, чтоб дела определённого рода ложились в нужную стопку. Он честный человек и берёт мало.
Третье имя он назвал не сразу.
– А третье будет дорогое, – сказал он. – Третье – это тот, кто пишет.
– Кто пишет?
– Ольга Никитична, вы умная женщина, вы поймёте с одного раза. – Жильцов положил ладони на стол. – Кольцо не состоит из злодеев. В кольце вообще почти нет людей, которые знают, что они в кольце. Есть маклеры, стряпчие, писцы, купеческие сыновья – все они берут деньги и делают своё маленькое дело. А над ними сидит человек, который знает, какие бумаги в какой год подать, чтоб земля перешла. Он не убивает и не грозит. Он ведёт реестр.
Ольга ощутила, как у неё похолодели пальцы.
– Реестр существует.
– Разумеется, существует. Как же без него. – Жильцов поглядел на неё с искренним удивлением. – Триста лет работы, сотни родов, тысячи земельных дел. Такое в голове не удержишь, для такого нужна книга. Я её не видел, я всего лишь носил слово. Но я знаю, что она есть, потому что я двенадцать лет получал оттуда выписки.
– Где она?
– Вот это и есть третье имя, – сказал Жильцов. – И оно стоит дороже, чем один разговор в подвале.
Он сложил руки.
– Свезите меня на север, Ольга Никитична. И я скажу вашему лекарю, где искать книгу, в которой его отец с матерью – две строки.
***
Наверху, в кабинете, Северцев сел и налил себе, не предлагая.
– Не повезёте, – сказал он.
– Повезу.
– Ольга Никитична. – Князь поставил рюмку. – Я вам не отец и не опекун, и командовать вами не смею. Только выслушайте старика. Этот человек за тридцать лет обыграл всех, кого встречал, включая канцлера, который был поумнее нас с вами вместе. Он вам сейчас продал ровно то, что вы хотели купить. Вы к нему шли за именами – он дал три. Вы хотели знать, кто за бумагой, – он показал, что знает больше. И под конец назвал цену, которую вы заплатите, потому что уже не сможете не заплатить.
– Знаю, – сказала Ольга.
– Так отчего повезёте?
– Оттого, что он прав, – сказала она. – Он и вправду нужен Глебу целиком. И оттого, что через месяц вы его отдадите.
Северцев не стал спорить.
Это было хуже всего: он не стал спорить.
– Отдам, – сказал он. – У меня подряды срезали, Ольга Никитична. Мне не на что кормить своих, а вы просите держать чужого, за которого меня повесят. Я его месяц продержу. Может, полтора. А после отдам и скажу спасибо, что взяли.
Он налил ещё.
– Везите, – сказал он. – Только не сами. И не моими людьми: за моими смотрят. Найдите чужого, у кого есть право возить арестантов, и заплатите ему тем, чего он захочет. И упаси вас бог написать про это хоть одну строчку.
***
На севере первые три имени легли на стол через одиннадцать дней.
Глеб читал письмо стоя, у окна, и, дочитав, положил его и постоял, глядя во двор, где Захар с мужиками ставили новый прясел.
Потом он позвал Аглаю, Таисью и Захара и прочёл им вслух.
– Маклер, стряпчий и человек, который ведёт книгу, – сказал он. – Первые двое – ступеньки. Третий – то, зачем мы идём.
– А что тебе с той книги? – спросил Захар. – Бумага, она и есть бумага.
– Бумага – это то, чем нас бьют полгода, – сказал Глеб. – Ты подумай. Триста лет они сводят роды и берут земли, и всё это тихо, по закону, и никто ни разу не поймал их за руку. Отчего? Оттого, что нет улики. Нет вещи, которую можно положить на стол и сказать: вот, глядите. – Он поглядел на доску. – А книга – это вещь. Одна книга, в которой написано, какой род в каком году свели и какую землю после этого прибрали. Ежели такая книга ляжет на стол в правильном месте, кольца не станет за год.
– Так его ж не станет и без книги, – сказала Таисья. – Ты им дом отдай да живи.
– Нет.
– Отчего нет? Мы уйдём, ты у Кривой в слободе лечить будешь, тебя всякий примет...
– Оттого нет, что я поклялся, – сказал Глеб.
В горнице стало тихо.
– Кому? – спросила Таисья.
– Умирающему человеку, которого я лечил всю зиму и который был мне враг. – Глеб сел. – Он мне отдал имя ходока – единственное, что у него было, – и взял с меня слово, что я пущу это в дело и достану кольцо. Он это не для меня просил. Он тридцать лет им служил рукой, а как состарился – его пустили по своему же кругу на слом. Он умирал и знал, что за него никто не заступится, и попросил у меня одного: чтоб я после него не бросил.
Он помолчал.
– Я это слово дал полгода назад и с тех пор не сделал по нему ничего.
Аглая глядела на него от печи и молчала.
– Так что мы теперь? – спросил Захар. – Воевать станем?
– Мы станем считать, – сказал Глеб. – Слушай порядок.
Он подтянул доску.
– Маклер – ступенька первая, и она безопасная. Он не знает, кому служит, ему просто носят бумаги. К нему пойдёт не наш человек и не с угрозой: к нему пойдёт человек с деньгами и с делом. Всякий маклер за десять лет держит копии, потому что боится, что спросят. Мне нужны копии семи дел.
– Кто пойдёт? – спросила Таисья.
– Никто из нас. У нас нет ни денег, ни лица. – Глеб поглядел на неё. – Пойдут зоринские. Это работа для Ольги, и я ей нынче же отпишу.
– А мы?
– А мы полезем на вторую ступеньку, – сказал Глеб. – Стряпчий в губернском правлении. Он честный и берёт мало. Такого нельзя купить и нельзя пугнуть. Такого можно только показать ему, что он двенадцать лет делал.
Он поставил на доске второй крест.
– Ему надо привезти копии от маклера. И пусть он сам увидит: семь дел, семь оборванных родов, семь земель, и во всех семи его рука раскладывала бумаги по стопкам. Он честный человек, Захар. Честный человек, узнав такое, либо сломается, либо пойдёт доносить.