Литмир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

– А наши что? – так же тихо спросил Демьян. – Те, дальние, ваши новые?

Глеб помолчал, разматывая полотно. Рана под ним заживала честно, чистым краем, без гнили, и это малое благополучие под пальцами было сейчас чуть ли не единственным, что в дому шло как надо.

– За эту ночь заплатили, – сказал он наконец. – Одним. Молодым.

Демьян не охнул, не перекрестился напоказ – он был солдат, он знал счёт войне. Только желваки у него закаменели, и он проговорил глухо, глядя в стену:

– Вот с этого, барин, всегда и начинается. Сперва чужой мальчишка, которого ты в глаза не видал. А там и своих считать пойдёшь. Я это на двух войнах видал. – Он повернул к Глебу тяжёлый взгляд. – Вы только про уговор наш не забудьте. Как ослабнете под этими своими, что в груди, – меня зовите. Я вас в человеке удержу. Пока дышу.

– Пока дышишь, – повторил Глеб, затягивая свежий узел, и не сказал того, что кольнуло его при этих словах отдельно от обоих жильцов, холодной иглой в самое нутро: что война уже начала считать, и первый счёт лёг сегодня, и что якорь, которым Демьян обещал держать его человеком, сам сделан из мяса и кости, и его тоже можно перебить. Он придавил и эту мысль. Не время.

В дверях загремел кипятком вернувшийся Гриша – притащил ведёрко, чистое полотно под мышкой, и встал, глядя, как лекарь возится с солдатским плечом, будто ничего важнее в этом крыле и не деялось.

Следом за Гришей, почти наступая ему на пятки, влетел запыхавшийся секретарь – второй раз за утро, и по лицу его Глеб понял, что теперь зовут не от Жильцова.

– Лекарь Глеб. Его сиятельство очнулись. И первым делом – тебя. Велено – бегом.

Глеб поднялся, отёр руки. Канцлер очнулся – значит, сердце, которое он завёл этой ночью кулаком, продержалось до утра и вернуло старику сознание. А очнувшись, волк первым делом позвал не своего домашнего лекаря, не Жильцова, не родню, которой у него не было, – его. Того, кто держал в ладонях его остановившуюся жизнь.

«Проснулся волк. И проснулся не благодарить. Он проснулся воевать. Северцев поднял на него руку – такое волк не спускает, даже полумёртвый, даже с сердцем на ниточке. Он позвал меня, чтобы начать. А я теперь его глаз, его рука и его лекарь разом, и он двинет меня туда, где ему нужно видеть, – а нужно ему видеть Северцева. И значит, скоро я снова окажусь там, где холодный, что сидит во мне, узнает родные стены и родные лица. Он же оттуда. Он же северцевский».

И, шагнув к двери, мимо Гриши с его кипятком, к лестнице, что вела наверх, к спальне ожившего врага, Глеб впервые за это утро почувствовал, как второй жилец под сердцем шевельнулся сам, без чужой крови рядом, без всякого повода, – шевельнулся ровно, внимательно, будто услышал слово «Северцев» и поднял голову.

Будто заскучал по дому.

Глава 3 Волчья воля

Лестница наверх пахла воском, холодным ладаном и тем кислым лекарственным духом, что заводится в доме, где долго и трудно умирают. Глеб поднимался через две ступени, а за спиной, отставая на положенные полшага, топал Гриша с остывающим кипятком, который так и не сгодился на перевязку. Наверху, у высоких дверей канцлеровой спальни, стояли двое дворовых с лицами людей, всю ночь ждавших, что вот-вот придётся идти вниз за гробовщиком, и не веривших ещё, что не придётся.

Гришу дальше порога не пустили. И это Глеб отметил отдельно, холодной своей частью: сторож, приставленный Жильцовым, стоит у двери, а лекаря, к которому сторож приставлен, зовут внутрь, куда сторожу входа нет. Значит, наверху власть выше жильцовской. Значит, на час, покуда он у постели, поводок отпущен.

Он вошёл.

Спальня была велика, темна и холодна, как и весь этот дом, где тепло, похоже, считали расточительством. Тяжёлый полог, откинутый на сторону. Свечи, оплывшие за ночь до огарков. Запах боярышникова отвара, которым Глеб отпаивал старика под утро, ещё стоял в воздухе. А на подушках, высоко поднятый, чтоб легче дышалось сердцу, лежал канцлер Острожский – и смотрел на вошедшего.

Глеб ждал увидеть развалину. Ночью, когда он загонял кулаком остановившееся сердце, под его ладонями был не человек, а гаснущее тело, мешок стынущего мяса, который он тянул обратно на одном упрямстве. А сейчас с подушек на него смотрели глаза – светлые, сухие, до того ясные и до того холодные, что Глеб на миг усомнился, того ли он спас. Тело на кровати умирало. Глаза – нет. Глаза были живее всех живых в этом доме.

– Подойди, – сказал канцлер. Голос был слаб, сорван, шёл через силу, с присвистом на вдохе – Глеб на слух прикинул, сколько воды скопилось в лёгких, и остался недоволен. Но воля в этом свисте была нетронутая. – Ближе. Стань, где я тебя вижу. Так.

Глеб стал у изголовья. Стоя над этим стариком, глядя на голубоватые тени в провалах его щёк, на жилу, что билась на виске часто и мелко, он ощутил, как в нём поднимается не эхо – своё, человеческое, тяжёлое.

«Вот он. Тот, кто купил под нами землю. Тот, чьим приказом – не своей рукой, чужими, всегда чужими – свели со свету отца и мать, потому что отец не продал родовое, под которым спит Источник. Я это знаю уже месяц и всё это время ходил мимо, кланялся, подавал отвар. А нынче ночью я вот этой рукой не дал ему сдохнуть. Держал его сердце, как держат птицу, чтоб не выпорхнула. Мог бы разжать пальцы. Никто бы не понял. Старику пришёл срок, лекарь не поспел, бывает. И не разжал».

Он и сам не до конца знал, отчего не разжал. Не из милосердия – милосердия к этому человеку в нём не было ни капли, он проверял себя не раз и не находил. А оттого, что мёртвый канцлер был ему бесполезен, а живой – единственная крыша над головой, покуда за воротами стоит Орден, и единственная нить к правде, которая пока что вся спрятана вот под этим сухим высоким лбом. Он держал врага живым по той же холодной выгоде, по какой давеча шрам в его груди отговорился не резать Жильцова. И это сходство Глебу не нравилось хуже всякой брезгливости. Он и его жилец рассуждали всё чаще одинаково.

– Ты думаешь, я не знаю, – проговорил канцлер вдруг, и Глеб внутренне подобрался. Старик смотрел на него в упор, и в светлых глазах стояло что-то похожее на усмешку. – Стоишь и думаешь: вот старый паук, а я его, паука, вынянчил. Все, кто у этой постели стоит, об одном думают. Кто – с надеждой, что не выхожу. Кто – со страхом, что выхожу. – Он перевёл дух, свист стал длиннее. – Ты стоишь без того и без другого. Ты стоишь и считаешь мой пульс. Оттого я тебя и позвал, а не их. Мне сейчас не любящие нужны и не боящиеся. Мне нужен тот, кто считает.

– Воды в лёгких прибыло, ваше сиятельство, – сказал Глеб ровно, отвечая делом на то, на что нечего было ответить словом. – Сердце пошло, но идёт с перебоями, как старые часы, которые завели, а пружина сношена. Вам бы лежать и молчать месяц. А вы говорить собрались.

– Я собрался жить, – сказал канцлер. – А для меня это одно и то же. – Он шевельнул на одеяле сухой кистью, подзывая ближе. – Слушай, лекарь. Молчать я буду в гробу, наслушаюсь. А покуда над столицей ночь ещё не улеглась, я скажу, а ты сделаешь. Этой ночью на меня подняли руку. Ты был там, ты видел. Меня, Острожского, при всей моей седине и при всех моих заслугах, попытались зарезать в моём же выезде, как купчишку в подворотне. Знаешь, что это значит?

– Что кто-то очень спешил, – сказал Глеб.

Что-то мелькнуло в сухих глазах – одобрение, короткое и холодное, как отблеск на лезвии.

– Спешил, – повторил канцлер. – Верно. Тот, кто ждать умеет, меня травил бы годами, по капле, и я бы, может, и не заметил, с чего вяну. А этот заспешил. Полез в открытую. Значит, у него под ногами горит – кто-то и ему в затылок дышит, и он рванул убрать меня, пока не поздно, не рассчитав, что старая собака кусается и с перебитой хребтиной. – Свистящий вдох. – Его имя ты знаешь не хуже меня. При тебе же он на крыло моё лез и руку свою на том крыле оставил. Северцев.

Глеб молчал. Называть не спешил – пусть называет сам, за назвавшим всегда тянется след.

1476
{"b":"982732","o":1}