Мальчишку накормили, дали хлеба на дорогу и выпроводили в ночь.
Он уехал.
***
Аглая нашла Глеба на крыльце.
– Она права была, – сказала она. – Рыжая-то.
– Знаю, что прав.
– А ты бы оставил.
– Оставил бы, – сказал Глеб.
Аглая помолчала.
– Вот и держись за это, боярчик. Ты нынче хотел оставить не оттого, что он тебе полезен, а оттого, что он мальчишка и плачет. Я видала твоё лицо.
Глеб не ответил.
Он и сам не знал, правда ли это. Он помнил, что хотел оставить, и помнил, что при этом считал, чем мальчишка полезен, и разделить эти две вещи не смог бы даже под ножом.
– Кривая, – сказал он. – Я перестал понимать, где у меня доброта, а где расчёт. Они у меня теперь всегда говорят одно и то же.
– Оно и хорошо, покуда одно, – сказала Аглая. – Ты бойся того дня, когда они разойдутся, а ты пойдёшь за расчётом и не заметишь.
***
Ночью он сидел над четырьмя листами и над ответом обители и складывал.
Вклад внесён в июле. Род объявлен пресёкшимся в сентябре. Списки родов уходили из орденского подворья в обитель за подписью приказного и с деньгами. Уведомления возвращались в двух списках, и второй уходил по назначению, которого никто не писал, потому что все и так знали.
Этого не хватало на суд.
Этого не хватало даже на то, чтоб назвать имя.
Но этого хватало на другое, и Глеб понял на что, когда за окном стало сереть.
Всю зиму он ходил к венцу просителем. Ему предлагали, он отказывался; ему грозили, он терпел; ему давали сроки, он их считал. Ни разу за всю зиму у него не было в руках ничего, что было бы нужно им.
А теперь было.
Четыре обгорелые бумажки, гербовая отписка настоятеля и двадцать списков, разошедшихся по ордену с подписью Печатника, – всё это вместе стоило немного.
Но всё это вместе было тем, чего венец не мог допустить: следом, который ведёт от его рук к его книге.
– Захар, – сказал Глеб, когда рассвело. – Найди мне человека, который поедет в Гари.
– В Гари, барин? К кабаку?
– К кабаку. Там сидит человек, которому велено ждать от меня одного слова.
Захар открыл рот.
– Так ты ж отказал.
– Я отказал, когда мне было нечего им дать, – сказал Глеб. – А нынче есть. Пусть передаст Радиму Ефимычу, что я прошу о встрече.
– Он же обрадуется, барин. Он решит, что ты сдался.
– Пусть решит, – сказал Глеб. – Пусть едет обрадованный. Обрадованные слушают хуже.
Глава 21 Крышка подаётся
А тогда, в день, когда уехали шестеро, всё только начиналось.
Верховых он отправил на рассвете.
Оба коня были худые, оба всадника молодые, и Глеб трижды заставил их повторить, что говорить на постах: едут в северный город за мукой к монастырским, деньги при них, бумага от боярина. Бумагу он написал сам, и она была настоящая.
– На большак не сворачивайте до Никольского. Как встретите закрытую подводу с орденским возчиком – не подъезжайте, не окликайте, не кланяйтесь. Проедете мимо, отъедете на версту и станете. Один остаётся глядеть, другой гонит назад. Понятно?
– Понятно, барин.
– Повтори.
Тот повторил.
Они уехали, и Глеб стоял и глядел им вслед, покуда не пропали за займищем, и думал о том, что послал двух дураков навстречу тому, чего сам не видел и о чём знает с чужого слова.
Нога у него в это утро тянула ровно.
Она дёрнула к полудню.
Глеб как раз сидел на завалинке и слушал грудь бабе, у которой третью неделю не проходил кашель, и в середине вдоха под коленом у него потянуло вбок и вниз, коротко и сильно, будто кто-то на той стороне взялся за верёвку и попробовал её на прочность.
Он не изменился в лице. Он досчитал бабе вдохи, сказал, что у неё не грудная болезнь, а зубы, что гниют вверху слева, велел идти к Аглае рвать и посидел ещё немного, пережидая.
Баба ушла благодарная, а он остался разбирать по косточкам то, что было у него в голове, покуда он её слушал.
Он считал ей вдохи. Это он делал руками, не думая.
А поверх счёта шло другое, тем же ровным чередом: гниёт вверху слева, к весне пойдёт в кость; если не рвать, а подрезать десну и оставить корень, она умрёт к Покрову, и умрёт от зубов, и всякий скажет – от зубов, потому что от зубов и вправду мрут.
Он засёк, сколько это шло.
Шло это ровно столько же, сколько шёл счёт вдохов. Не после. Вместе.
Он попробовал вспомнить, когда началось, и не вспомнил. В феврале не было. В марте, кажется, уже было, только он тогда счёл, что это усталость.
– Это я так думаю с двадцати лет, – сказал он себе тихо. – Всякий лекарь так думает, оттого и не убивает.
Прежде оно приходило, когда он его звал.
Потом взял палку и пошёл в дом.
– Таисья. Свечу и огниво. И никому вниз не ходить, покуда не выйду.
– Ты чего?
– Крышку гляну.
Творило подняли. Он спустился боком, приставным шагом, держась за косяки, потому что по лестнице с мёртвой ногой иначе было нельзя, и Таисья стояла наверху со свечой и светила ему в спину.
В подполе было холодно и сухо.
Осколок лежал в нише за раскрытой кладкой и не светился вовсе. С той ночи он был как обычный камень – тусклый, серый, тёплый только у самой поверхности, и, если не знать, никто бы и не подумал.
Глеб сел рядом с ним на землю, вытянул мёртвую ногу и положил ладонь на черту.
Черта шла по краю ямы, по камню, вырубленная так давно, что кромки у неё заплыли. Под ладонью она была не холодная и не тёплая. Она была натянутая, как бывает натянут канат, за который тянут с двух сторон.
Всю зиму она лежала спокойно.
Он подержал руку и убрал.
Страж внизу не бился в Дверь. Он вообще ничего не делал. Делал то же, что все эти месяцы, – ждал.
Тянуло с этой стороны.
«Ты меня запер собой, – сказал ему Страж в ту ночь. – Собой и держишь. Надолго ли тебя станет, ключик?»
Тогда он думал, что вопрос про годы.
***
– Ну? – спросила Аглая, когда он выбрался наверх.
– Подаётся.
– Сильно?
– На волос. Может, и не подаётся, а дышит. – Глеб сел на лавку и отёр лоб. Спускаться и подниматься по лестнице ему теперь было как другому мешок втащить на второй этаж. – Ты можешь поглядеть?
Аглая спустилась сама, без свечи, и пробыла внизу долго. Вылезала она тяжело, кряхтя, и, вылезши, села напротив и стала глядеть на него единственным глазом, и глядела так, что Таисья потихоньку ушла из горницы.
– Черта в порядке, – сказала Аглая. – Камень в порядке. Дверь заперта. Всё как ты оставил зимой, боярчик.
– А тянет?
– А тянет оттого, что ты обмелел. – Она сложила руки. – Крышка лежит на тебе целом. Покуда ты весь тут – она лежит.
– Я тут.
– Тело тут, – согласилась Аглая. – А сам ты третью неделю разложен по чужим людям. Кусок при мужиках на завалинке, кусок при мальчишке в дровяной, кусок при плотнике, кусок при водоносе, которому ты врёшь, кусок при обозе, которого ты в глаза не видал. Всё дела верные, я не спорю. Только держать тем, что осталось, тяжелее.
Глеб молчал.
То же самое сказал бы Демьян, короче и грубее, и то же сказал бы всякий полковой врач, который видел, как человек догорает не от раны, а от того, что три месяца не спит.
– Что делать? – спросил он.
– Спать, – сказала Аглая. – Есть мясо, коли есть. Не читать по два десятка лиц на дню. Не врать вслух каждое утро, оттого что вранье вслух жрёт человека вернее работы, я это на своём веку видала. И не бегать умом за тем обозом, который приедет, когда приедет.
– Из этого я могу выполнить только мясо.
– Знаю, – сказала Аглая. – Оттого и не спорю с тобой, а говорю, чтоб ты знал цену. Всякий раз, как ты нынче кого-нибудь прочтёшь или соврёшь при воде, ты берёшь щепоть оттуда, где лежит крышка. Прежде ты платил за силу годами. Нынче ты платишь за хитрость.
***
Ночью крышку потянуло всерьёз.
Он проснулся оттого, что мёртвая нога, которая ничего не чувствует, заболела. Это было невозможно, и это было так: боль шла из-под пола, а не из мяса, поднималась по кости и стояла в колене тупым звоном.