Литмир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

Мальчишку накормили, дали хлеба на дорогу и выпроводили в ночь.

Он уехал.

***

Аглая нашла Глеба на крыльце.

– Она права была, – сказала она. – Рыжая-то.

– Знаю, что прав.

– А ты бы оставил.

– Оставил бы, – сказал Глеб.

Аглая помолчала.

– Вот и держись за это, боярчик. Ты нынче хотел оставить не оттого, что он тебе полезен, а оттого, что он мальчишка и плачет. Я видала твоё лицо.

Глеб не ответил.

Он и сам не знал, правда ли это. Он помнил, что хотел оставить, и помнил, что при этом считал, чем мальчишка полезен, и разделить эти две вещи не смог бы даже под ножом.

– Кривая, – сказал он. – Я перестал понимать, где у меня доброта, а где расчёт. Они у меня теперь всегда говорят одно и то же.

– Оно и хорошо, покуда одно, – сказала Аглая. – Ты бойся того дня, когда они разойдутся, а ты пойдёшь за расчётом и не заметишь.

***

Ночью он сидел над четырьмя листами и над ответом обители и складывал.

Вклад внесён в июле. Род объявлен пресёкшимся в сентябре. Списки родов уходили из орденского подворья в обитель за подписью приказного и с деньгами. Уведомления возвращались в двух списках, и второй уходил по назначению, которого никто не писал, потому что все и так знали.

Этого не хватало на суд.

Этого не хватало даже на то, чтоб назвать имя.

Но этого хватало на другое, и Глеб понял на что, когда за окном стало сереть.

Всю зиму он ходил к венцу просителем. Ему предлагали, он отказывался; ему грозили, он терпел; ему давали сроки, он их считал. Ни разу за всю зиму у него не было в руках ничего, что было бы нужно им.

А теперь было.

Четыре обгорелые бумажки, гербовая отписка настоятеля и двадцать списков, разошедшихся по ордену с подписью Печатника, – всё это вместе стоило немного.

Но всё это вместе было тем, чего венец не мог допустить: следом, который ведёт от его рук к его книге.

– Захар, – сказал Глеб, когда рассвело. – Найди мне человека, который поедет в Гари.

– В Гари, барин? К кабаку?

– К кабаку. Там сидит человек, которому велено ждать от меня одного слова.

Захар открыл рот.

– Так ты ж отказал.

– Я отказал, когда мне было нечего им дать, – сказал Глеб. – А нынче есть. Пусть передаст Радиму Ефимычу, что я прошу о встрече.

– Он же обрадуется, барин. Он решит, что ты сдался.

– Пусть решит, – сказал Глеб. – Пусть едет обрадованный. Обрадованные слушают хуже.

Глава 21 Крышка подаётся

А тогда, в день, когда уехали шестеро, всё только начиналось.

Верховых он отправил на рассвете.

Оба коня были худые, оба всадника молодые, и Глеб трижды заставил их повторить, что говорить на постах: едут в северный город за мукой к монастырским, деньги при них, бумага от боярина. Бумагу он написал сам, и она была настоящая.

– На большак не сворачивайте до Никольского. Как встретите закрытую подводу с орденским возчиком – не подъезжайте, не окликайте, не кланяйтесь. Проедете мимо, отъедете на версту и станете. Один остаётся глядеть, другой гонит назад. Понятно?

– Понятно, барин.

– Повтори.

Тот повторил.

Они уехали, и Глеб стоял и глядел им вслед, покуда не пропали за займищем, и думал о том, что послал двух дураков навстречу тому, чего сам не видел и о чём знает с чужого слова.

Нога у него в это утро тянула ровно.

Она дёрнула к полудню.

Глеб как раз сидел на завалинке и слушал грудь бабе, у которой третью неделю не проходил кашель, и в середине вдоха под коленом у него потянуло вбок и вниз, коротко и сильно, будто кто-то на той стороне взялся за верёвку и попробовал её на прочность.

Он не изменился в лице. Он досчитал бабе вдохи, сказал, что у неё не грудная болезнь, а зубы, что гниют вверху слева, велел идти к Аглае рвать и посидел ещё немного, пережидая.

Баба ушла благодарная, а он остался разбирать по косточкам то, что было у него в голове, покуда он её слушал.

Он считал ей вдохи. Это он делал руками, не думая.

А поверх счёта шло другое, тем же ровным чередом: гниёт вверху слева, к весне пойдёт в кость; если не рвать, а подрезать десну и оставить корень, она умрёт к Покрову, и умрёт от зубов, и всякий скажет – от зубов, потому что от зубов и вправду мрут.

Он засёк, сколько это шло.

Шло это ровно столько же, сколько шёл счёт вдохов. Не после. Вместе.

Он попробовал вспомнить, когда началось, и не вспомнил. В феврале не было. В марте, кажется, уже было, только он тогда счёл, что это усталость.

– Это я так думаю с двадцати лет, – сказал он себе тихо. – Всякий лекарь так думает, оттого и не убивает.

Прежде оно приходило, когда он его звал.

Потом взял палку и пошёл в дом.

– Таисья. Свечу и огниво. И никому вниз не ходить, покуда не выйду.

– Ты чего?

– Крышку гляну.

Творило подняли. Он спустился боком, приставным шагом, держась за косяки, потому что по лестнице с мёртвой ногой иначе было нельзя, и Таисья стояла наверху со свечой и светила ему в спину.

В подполе было холодно и сухо.

Осколок лежал в нише за раскрытой кладкой и не светился вовсе. С той ночи он был как обычный камень – тусклый, серый, тёплый только у самой поверхности, и, если не знать, никто бы и не подумал.

Глеб сел рядом с ним на землю, вытянул мёртвую ногу и положил ладонь на черту.

Черта шла по краю ямы, по камню, вырубленная так давно, что кромки у неё заплыли. Под ладонью она была не холодная и не тёплая. Она была натянутая, как бывает натянут канат, за который тянут с двух сторон.

Всю зиму она лежала спокойно.

Он подержал руку и убрал.

Страж внизу не бился в Дверь. Он вообще ничего не делал. Делал то же, что все эти месяцы, – ждал.

Тянуло с этой стороны.

«Ты меня запер собой, – сказал ему Страж в ту ночь. – Собой и держишь. Надолго ли тебя станет, ключик?»

Тогда он думал, что вопрос про годы.

***

– Ну? – спросила Аглая, когда он выбрался наверх.

– Подаётся.

– Сильно?

– На волос. Может, и не подаётся, а дышит. – Глеб сел на лавку и отёр лоб. Спускаться и подниматься по лестнице ему теперь было как другому мешок втащить на второй этаж. – Ты можешь поглядеть?

Аглая спустилась сама, без свечи, и пробыла внизу долго. Вылезала она тяжело, кряхтя, и, вылезши, села напротив и стала глядеть на него единственным глазом, и глядела так, что Таисья потихоньку ушла из горницы.

– Черта в порядке, – сказала Аглая. – Камень в порядке. Дверь заперта. Всё как ты оставил зимой, боярчик.

– А тянет?

– А тянет оттого, что ты обмелел. – Она сложила руки. – Крышка лежит на тебе целом. Покуда ты весь тут – она лежит.

– Я тут.

– Тело тут, – согласилась Аглая. – А сам ты третью неделю разложен по чужим людям. Кусок при мужиках на завалинке, кусок при мальчишке в дровяной, кусок при плотнике, кусок при водоносе, которому ты врёшь, кусок при обозе, которого ты в глаза не видал. Всё дела верные, я не спорю. Только держать тем, что осталось, тяжелее.

Глеб молчал.

То же самое сказал бы Демьян, короче и грубее, и то же сказал бы всякий полковой врач, который видел, как человек догорает не от раны, а от того, что три месяца не спит.

– Что делать? – спросил он.

– Спать, – сказала Аглая. – Есть мясо, коли есть. Не читать по два десятка лиц на дню. Не врать вслух каждое утро, оттого что вранье вслух жрёт человека вернее работы, я это на своём веку видала. И не бегать умом за тем обозом, который приедет, когда приедет.

– Из этого я могу выполнить только мясо.

– Знаю, – сказала Аглая. – Оттого и не спорю с тобой, а говорю, чтоб ты знал цену. Всякий раз, как ты нынче кого-нибудь прочтёшь или соврёшь при воде, ты берёшь щепоть оттуда, где лежит крышка. Прежде ты платил за силу годами. Нынче ты платишь за хитрость.

***

Ночью крышку потянуло всерьёз.

Он проснулся оттого, что мёртвая нога, которая ничего не чувствует, заболела. Это было невозможно, и это было так: боль шла из-под пола, а не из мяса, поднималась по кости и стояла в колене тупым звоном.

1578
{"b":"982732","o":1}