– А он знает?
– Нынче знает, – сказала Аглая. – Ты ему написал, он тебе ответил гербом. Он этой бумагой признал, что имена в книге, а имена в книге твои, и одно из них ходит и пишет ему письма. Оттого он и вилял. Он не тебя боялся, боярин. Он к тому часу уже посчитал.
Глеб посидел ещё.
– Стало быть, у меня есть человек, которому эта книга жжёт руки, – сказал он. – И человек этот не в кольце и не в ордене. Он сам по себе, и он в этом деле пострадавший.
– Первый твой пострадавший за всю зиму, – сказала Аглая. – Все прочие были покупатели.
***
Ночью Глеб не спал.
Он лежал и думал про июль.
Не про кольцо, не про суд и не про то, как теперь бить. Про июль.
Он думал о том, что где-то в тёплый месяц, за два месяца до всего, сидел человек и вносил вклад, и, стало быть, знал наперёд, и, стало быть, у него было это в списке дел: съездить, внести, договориться о поминовении.
И что этот человек, вероятно, был вежлив с монастырским казначеем. Что он, вероятно, поговорил о погоде.
Впервые за долгое время в нём поднялось.
Оно поднялось глухо и медленно, откуда-то из-под рёбер, и было это не горе и не жалость, а тяжёлая, ровная, взрослая злость, какой он в себе не слышал с самой зимы.
Глеб лежал и слушал её с чем-то похожим на облегчение.
Значит, есть ещё чем.
«Тише, – сказал холодный. – Это тебе сейчас мешает. Считать в злости нельзя, ты сам это говорил всякому, кого учил».
– Знаю, – сказал Глеб в темноту.
«Так уйми».
– Не уйму, – сказал Глеб. – Пусть побудет.
Холодный не ответил.
Глеб лежал до света и держал эту злость, как держат в горсти уголёк: осторожно, чтоб не выронить и чтоб не сжечь ладонь.
Он не собирался ничего с ней делать.
Ему просто надо было убедиться, что она ещё есть.
***
Первый отклик пришёл на одиннадцатый день, и пришёл он не бумагой.
Его привёз мальчишка лет шестнадцати, в сером сукне не по росту, на чужой лошади, и привёз в холщовом мешке, и мешок этот он не отдавал никому, покуда не увидел Артёма.
– Артёмка, – сказал он и заплакал.
Артём взял его за плечи и подержал, покуда тот не перестал.
– Ты Спиридонов, – сказал Артём. – Мы с тобой в одной клети спали. Тебе список пришёл?
– Мне.
– Ты его читал?
– Я его при всех читал, – сказал мальчишка. – Мне велено было в костёр нести, а я его сперва прочёл, а после понёс, и не бросил.
Мешок положили на стол в горнице.
Там была бумага.
Не аккуратная, не сложенная – комками, охапками, как хватают с земли: обгорелая по краям, местами прожжённая насквозь, пахнущая дымом так, что Марфа открыла дверь.
– Ты это из огня таскал? – спросил Глеб.
– Из-под ног, барин. – Мальчишка вытер лицо рукавом. – Оно ж как делается. Носят охапками и валят у костра, а после уж кидают. Я валил и брал. Совал за пазуху, а после в дровяной прятал, под поленницу. Три недели прятал.
– Тебя не хватились?
– Хватились бы, кабы считали, – сказал мальчишка. – А они не считают. Оттого и жгут без описи, чтоб не считать.
Аглая села к столу и стала разбирать.
Она разбирала два часа, не говоря ни слова, только раскладывала: направо, налево, в третью стопку. К концу второго часа правая стопка была большая, левая маленькая, а третья – в четыре листа.
– Направо – мусор, – сказала она наконец. – Расходные ведомости, прошения о жалованье, донесения про то, кто где выпил. Такое жгут и по описи. Налево – дознания, им нет года. Это уже беззаконие, но это внутреннее.
Она положила ладонь на третью стопку.
– А вот тут, боярич, четыре листа, ради которых мальчишка три недели воровал из огня.
***
Это были сопроводительные.
Обыкновенные орденские сопроводительные бумаги, каких пишут по десятку на дню: при сём препровождается, просим принять, о получении уведомить.
– Читай, – сказала Аглая.
Глеб прочёл.
При сём препровождается список родов, пресёкшихся в течение года, для внесения на поминовение в обитель, а также вклад в размере, означенном ниже.
Дальше шли числа.
Дальше – подпись: за приказного, по доверенности.
И в самом низу, мелко, писарской рукой: получено обителью, уведомление вернуть в двух списках, один в дело, второй – по назначению.
– По назначению, – повторил Глеб.
– По назначению, – сказала Аглая. – А назначение тут не проставлено, потому что все знали, куда. Знали и не писали.
Глеб положил лист.
Он сидел и глядел на четыре обгорелые бумажки, и понимал, что держит в руках то, чего не было ни у кого за триста лет.
Не имя. Не доказательство убийства. Не реестр.
Связь.
Орденское подворье своей рукой, на своей бумаге, за подписью своего приказного, отправляло в монастырь списки пресёкшихся родов и деньги на их поминовение. И делало это из года в год, и вело этому счёт, и требовало уведомлений в двух списках.
– Это уже не вопрос, – сказал он. – Это ниточка, и она с двух концов привязана.
– С двух, – согласилась Аглая. – Орден и обитель. А между ними, боярич, лежит то самое, чего мы ищем: тот, кто велел. Потому что подворье не само придумало платить за упокой чужих родов. Ему велели, дали денег и сказали, куда слать.
Глеб поглядел на мальчишку, который стоял у двери и не смел сесть.
– Как тебя звать?
– Тишка.
– Тишка, – сказал Глеб. – Ты понимаешь, что ты нынче сделал?
– Понимаю, отче. – Мальчишка шмыгнул. – Я нынче сгорел.
***
Его хотели оставить.
Глеб хотел – он посчитал и вышло, что мальчишку надо держать при дворе: он видел костры, он может сказать, кто носил и кто велел, и он единственный живой свидетель того, как это делалось.
Таисья не дала.
– Нельзя, барчук.
– Отчего?
– Оттого, что его хватятся не через месяц, а завтра. Он взял лошадь. – Таисья говорила, глядя не на Глеба, а на мальчишку. – Лошадь – это не бумага, лошадей считают каждый день. К вечеру на подворье будут знать, что Спиридонов сын уехал верхом и не вернулся, а через два дня будут знать куда, потому что он ехал по большаку, и его видели.
– Тогда тем более надо оставить и спрятать.
– Тогда тем более надо не оставлять, – сказала Таисья. – Спрятать его мы не спрячем: у нас двор, а не крепость. А как найдут – нам предъявят укрывательство, и это будет уже не бумажный спор про землю, это разбой и увод человека.
Она повернулась к Тишке.
– Слушай меня. Ты сядешь на эту же лошадь и поедешь обратно. Нынче же, чтоб к утру быть.
Мальчишка побелел.
– Тётенька...
– Слушай. Ты приедешь и скажешь правду: что ездил к тётке в Гари, потому что тётка при смерти, и что лошадь взял без спросу, дурак. За это тебя высекут. Высекут больно, Тишка, я не стану врать. А после ты останешься при подворье.
– Зачем?! – Мальчишка уже плакал. – Я ж не могу там! Я видел!
– Оттого и поедешь, что видел, – сказала Таисья.
Она взяла его за плечи.
– Ты нынче принёс четыре листа. Это много. Но ты можешь принести больше, и не нам, а тем, кто рядом с тобой стоит у костра. Ты им не список показывай, у тебя ума не хватит объяснить. Ты им говори одно: третьего дня велели жечь дознания, которым нет году. И всё. И не спорь ни с кем.
– А коли спросят, откуда знаю?
– А ты сам носил, – сказала Таисья. – Ты своими руками носил, тебе и знать.
Тишка стоял и трясся.
Глеб глядел на них и молчал, потому что видел, как рыжая девка, что сама три месяца просидела в осаде с ножом на колене, отправляет шестнадцатилетнего обратно в тот дом, откуда тот еле сбежал, и делает это правильно.
– Таисья, – сказал он. – Ты его на смерть шлёшь.
– Я его шлю на порку, – сказала Таисья. – А на смерть его послали двенадцать лет назад, когда взяли на подворье. Просто он до нынешнего дня об этом не знал.
Она поглядела на Глеба.
– Ты бы его оставил. Я знаю. И через месяц он бы у тебя чистил конюшню, а на подворье в это время жгли бы дальше, и никто бы там не сказал ни слова, потому что единственный, кто читал список, сидел бы у вас в конюшне.