— Нет, — продолжил Папа.
— Ваше Святейшество…
— Я сказал: нет, кардинал Конти. Я не пойду к русским.
Он поставил ладони на подлокотники.
— Пятнадцать лет они возили туда наших детей. По спискам, с накладными, с подписями. Они получали за это капсулы, технологии и власть над миром. И вы предлагаете мне прийти к ним и сказать: помогите нам, пожалуйста.
— Я предлагаю выяснить, знали ли они, — сказал Конти.
— А это что-то меняет?
— Это меняет всё, Ваше Святейшество.
Риккарди кашлянул.
— Позвольте, я скажу как казначей, — начал он. — Вопрос о том, кто больший грешник, сейчас второстепенен. Вопрос в том, что мы в одиночку не располагаем ни одним средством воздействия на то, что летает у нас над головой. Ни одним. Я проверил по всем нашим программам.
— Я это знаю, кардинал.
— Тогда позвольте договорить. У русских есть изделия, способные достать до низких орбит. У других великих держав нет. То есть выбор у нас не между русскими и кем-то ещё. Он между русскими и ничем.
Урбан долго молчал.
— А если они знали?
— Тогда мы поймём это и будем думать дальше, — сказал Конти.
— Тогда мы узнаем об этом, придя к ним и всё им рассказав. Если они знали, то через сутки после нашего визита Энцелад будет в курсе, что Церковь в курсе. И над Римом повиснет платформа – тускло и без всякого выражения вдруг сказал секретарь.
Лопес отошёл от стены.
— Ваше Святейшество, — сказал он. — Позвольте мне.
Урбан кивнул.
— Я всегда говорил, что русские — схизматики, безбожники и что с ними невозможно иметь дела. Я говорил это на трёх конклавах. Я и сейчас так думаю.
Он помолчал.
— Но я вчера слушал запись в Зале Константина. Вместе со всеми. И я вам скажу вот что, — сказал Лопес. — Одно дело — торговать детьми за технологии. Это гнусно, за это нужно сжигать на кострах. Я лично отлучал за меньшее.
Пауза.
— А это другое. Это сожрать полмиллиона детских душ и переработать тела. Если бы они знали такое и продолжали, они были бы не схизматики, Ваше Святейшество. Они были бы не люди.
Он развёл руками.
— Я верю, что они торговали. Я не верю, что они знали, за что.
Урбан посмотрел на него с некоторым удивлением.
— Вы защищаете русских, кардинал Лопес.
— Я защищаю предположение, что они люди, — сказал Лопес. — Если оно неверно, я первым буду настаивать на публикации и на войне до конца. Но проверить это надо прежде, чем решать.
Папа Урбан встал и подошёл к окну.
— Хорошо, — сказал он. — Допустим. Как проверить?
— Послать человека, — сказал Конти. — С одной деталью, которую невозможно ни выдумать, ни вычислить. И посмотреть, как они отреагируют.
— Какой деталью?
— Возраст, Ваше Святейшество. Три тысячи пятьсот сорок оборотов. — Конти помолчал. — Такое нельзя узнать наблюдением. Это может сказать только она сама. Если русские знают — они не удивятся как следует. Это видно.
— Кто поедет?
Конти и Лопес переглянулись. Это заняло полсекунды и не укрылось от Папы.
— Ваше Святейшество, — сказал Лопес. — Мы это обсуждали до того, как войти.
— Да уж вижу.
— Подполковник Мендоса.
Секретарь поморщился.
— Опять этот ваш головорез. Кардинал Лопес — сказал он, — можно наконец обойтись без этого человека? Один раз. Хотя бы раз за полтора года. У Жандармерии две тысячи офицеров, есть еще Орден, с его десятками тысяч послушников, у Конгрегации своя структура, у нас есть нунции, наконец. Почему всякий раз, когда Церкви нужно что-то сделать, это делает подполковник Мендоса?
Папа согласно кивнул.
— Потому что его не жалко, — сказал Лопес.
В библиотеке стало тихо. Урбан медленно повернулся от окна.
— Что?
— Я говорю прямо, Ваше Святейшество, потому что времени мало. — Лопес не отвёл взгляда. — Если поедет нунций — это официальный контакт Святого Престола, и отказаться от него мы не сможем. Если поедет кардинал — тем более. Если поедет офицер Жандармерии без ранга и без полномочий, то в случае чего Святой Престол о нём ничего не знает.
— И есть вторая причина, более практическая. Ему поверят.
— Почему?
— Потому что он тупой служака, — сказал Лопес. — Простите за формулировку, но точнее не скажу. Он не умеет вести двойную игру, это видно любому за две минуты разговора. Он приедет, передаст ровно то, что ему поручено, слово в слово, и уедет. Русские это увидят и поймут, что он ничего не решает.
Конти чуть заметно дёрнул щекой. Лопес это заметил и продолжил.
— Кардинал Конти, если вы хотите возразить, возражайте.
— Я не возражаю, — сказал Конти – подполковник справится. Он всегда справляется.
Урбан вернулся в кресло.
— Кардинал Лопес, — сказал он. — Вы полтора года не можете простить ему Ансальди.
Лопес помолчал.
— Не могу, Ваше Святейшество.
— И тем не менее настаиваете именно на нём.
— Именно поэтому и настаиваю, — сказал Лопес. — Я не отправляю туда своего человека. И вашего не отправляю. Я отправляю того, кого не будет жалко ни мне, ни вам, и который при этом справится.
Он сделал паузу.
— К тому же он уже был в Мадриде. Он видел русских в работе и дважды выходил живым. Если они решат его не отпускать, он, возможно, выйдет и в третий раз. А нунций не выйдет. Мендоса везучая сволочь.
Урбан долго смотрел на него. Потом перевёл взгляд на Конти.
— Ваше мнение?
Конти помолчал. Он думал о трёх листах бумаги, которые лежали у него во внутреннем кармане с четырёх утра, и о том, что Лопес три года держал Витторио и сказал ему об этом вчера в коридоре сам.
— Согласен, — сказал он. — Пусть едет Мендоса.
— Вы оба согласны, — сказал Урбан в пустоту. — Впервые на моей памяти.
— Ваше Святейшество, — сказал Риккарди, — это, пожалуй, самое тревожное из всего, что я сегодня слышал.
Папа не улыбнулся.
— Хорошо, — сказал он. — Пусть едет. Что он им скажет?
— Три тысячи пятьсот сорок оборотов, — сказал Конти. — И то, что после работы объект опустел. Больше ничего. Ни записи, ни имени, ни места, ни обстоятельств.
— А если спросят, откуда?
— Пусть скажет правду: что присутствовал при части допроса.
Урбан кивнул.
— И последнее. — Он посмотрел на обоих кардиналов. — Если окажется, что они знали…
Он не договорил.
— Тогда мы публикуем, Ваше Святейшество, — сказал Лопес. — Всё. В тот же день, во всех странах присутствия. И пусть над Римом повиснет платформа.
— Вы это серьёзно?
— Абсолютно.
Урбан посмотрел на чашку с остывшим чаем.
— Позовите подполковника, — сказал он.
Глава 16. Временные союзники
Мраморное море, семнадцатый год после Контакта
Катер шёл на Хейбелиаду против северного ветра, и Морозова уже двадцать минут мутило. Он стоял на корме, потому что внизу было хуже. Море было серо-зелёное, с короткой злой волной, какая бывает в Мраморном только зимой, и по нему с востока ползла мутная полоса дождя, которая до них так и не дошла. Стамбул остался позади — сначала как город, потом как длинная неровная полоса, потом как несколько башен в дымке. Справа проплыла Кыналыада, голая и рыжая. Потом Бургазада. Потом из воды поднялась Хейбелиада — вся в сосне, тёмная, с одной пристанью и двумя десятками деревянных особняков вдоль берега, у которых были закрыты все ставни.
— Артём Вадимович, — сказал Цветков, подходя. — Вы позеленели.
— Я в курсе, Виктор Сергеевич.
— Дышите носом и смотрите на берег. На берег, а не на воду.
Сам он стоял ровно и, кажется, получал удовольствие.
— Я в шестьдесят восьмом ходил из Севастополя в Александрию на сухогрузе, — сказал он. — Практика после четвёртого курса. Шторм был четыре балла, так блевали все, кроме кока. Кок объяснял, что это потому, что он нюхает лук.
— Лук? – Морозов позеленел ещё сильнее, и стал напоминать цветом побеги проросшего лука.