– Иди спать, – сказал Глеб.
***
Степана нашли у ворот, под телегой, которую навалили на разошедшийся створ.
Он лежал лицом вниз, и в руке у него был обломок оглобли, и по тому, как он лежал, было видно, что он не отходил.
Его перевернули.
Таисья присела рядом на корточки и посидела молча, и после подняла глаза на Глеба.
– Ты ему сказал? – спросила она.
– Нет.
– Ты собирался?
– Собирался, – сказал Глеб. – В декабре, когда пойдёт за жалованьем. Ходок сказал: не нынче, он тебе ещё нужен. Я согласился.
Таисья встала.
– Он тебе, стало быть, был нужен, – сказала она.
– Был.
– И вот он тут лежит, а Дунька его в столбцах не значится ни разу, и он про это так и не узнал. – Она отряхнула колени. – Скажи мне, Глеб Андреич: тебе легче оттого, что он не узнал?
Глеб постоял.
– Легче, – сказал он.
– Ну вот и всё, – сказала Таисья. – Вот тебе и ответ на то, чего ты у Аглаи спрашивал в сентябре. Ты не безразличный. Тебе легче, а ты знаешь, что не должно быть.
Она пошла к поварне и на ходу сказала, не оборачиваясь:
– Хоронить его будем со всеми. И в список я его впишу как своего.
Степана записали в список погибших восьмым.
Всего в ту ночь на дворе и на выгоне убито тридцать четыре человека, из них своих – четверо: Захар, Данила, Ефимка и Степан.
Раненых на утро было девяносто с лишним, и Глеб с Аглаей и Таисьей резали и шили двое суток, и на вторые сутки Таисья снова стала шить быстрее его, и он ей это сказал вслух при людях, и она первый раз за пять месяцев засмеялась и тут же перестала.
Из беженцев ушло после этой ночи семьдесят человек.
Осталось около трёхсот, и все трёхсот стояли в списке, и список лежал в железном ящике, и второй список к этому времени был уже в Кириллове, и Мисаил ходил по двору со своим третьим, зашитым в рясу, и не снимал рясы даже спать.
***
Тринадцатого декабря в полдень приехал Тишка.
Он никуда не уезжал: он был на дворе всю ночь и таскал раненых, а в полдень пришёл к Глебу и стал у притолоки, и вид у него был такой, что Глеб отложил ложку.
– Ну?
– Глеб Андреич, – сказал Тишка. – Я вам должен сказать одну вещь, и я её всю ночь не говорил, потому что боялся, что вы меня выгоните.
– Говори.
– Я знаю, за чем они приходили.
– За людьми.
– Люди – это для приказного, – сказал Тишка. – Я на подворье три года был при розыскном столе, я знаю, как они наряжаются. Когда идут за людьми, идут с подводами и с приказным, это верно. А когда идут за бумагой – с ними всегда едет писец, и он не лезет в драку, он сидит в санях позади и ждёт, чтоб ему принесли.
– И что?
– С ними был писец, – сказал Тишка. – Онисим Чагин, его Фалалей ночью по имени назвал. Я его самого видел в санях за обозом, с ящиком на коленях.
Глеб отодвинул миску.
– Стало быть, они шли за списком, – сказал он.
– Они шли за вашим ящиком в подклете, – сказал Тишка. – Люди – это чтоб вы стояли у ворот и глядели на людей.
В подклет пошли вдвоём.
Железный ящик стоял на месте, под лавкой, и замок был цел, и в ящике лежало всё.
Глеб постоял над ним и сел на лавку.
– Не успели, – сказал Тишка.
– Не успели, – сказал Глеб. – А в следующий раз успеют, потому что в следующий раз они не пойдут за людьми.
Он посидел ещё немного.
После встал, отпер ящик, вынул из него первый список, девятый раздел и все семь бланков Никодима и отдал Тишке.
– Отнеси Мисаилу, – сказал он. – Пусть уходит нынче же, со всеми своими, и с котлами, и пусть идёт не в Кириллов, а в Ферапонтово, оно ближе на день.
– Он не пойдёт, – сказал Тишка.
– Пойдёт, – сказал Глеб. – Скажи ему, что я его прошу. Он на это слово идёт.
***
Мисаил ушёл вечером тринадцатого, и с ним ушли двадцать монахов и четыре котла, и остались три послушника, которые сами не захотели, и Мисаил их не увёл.
На прощание он ничего Глебу не сказал.
Он подошёл, взял его голову обеими руками, подержал так, поглядел в лицо и отпустил.
После этого он повернулся и пошёл, и уже от ворот сказал:
– Про помянник ты мне неправду сказал, боярин. Но неправда твоя добрая, и я её приму.
Двор в этот вечер разбирал завалы, чинил створ и хоронил.
Копали четыре ямы, потому что земля была мёрзлая и глубже не взяли, и своих положили отдельно, а тридцать беженцев в общую, и над общей читал никольский поп, потому что монахи уже ушли.
Глеб стоял у ямы и держал шапку в руке, и рядом с ним стояли Ольга и Аглая, и Ольга держала его за локоть так, чтоб этого не было видно от ямы, и он не отнимал.
После похорон он ушёл в горницу и сел писать.
Он писал недолго.
Он вписал в девятый раздел, ниже одиннадцати имён, число, час и четыре имени: Захар Ильин, Данила Прокофьев, Ефим Мохов, Степан Фомин.
После посидел, глядя на страницу.
После обмакнул перо ещё раз и приписал под ними: «Сии положены не под черту, а при воротах, и никто их туда не клал».
Он позвал Стужина.
Стужин пришёл и стал, и был он серый и старый, и правое веко у него дёргалось.
– Садись, – сказал Глеб.
– Постою.
– Стужин, – сказал Глеб. – Я тебе третьего дня велел рубить творило и не открывать ни на чей голос, особенно на мой.
– Велел.
– Отменяю.
Стужин поднял голову.
– Второго такого мы не выстоим, – сказал Глеб. – Мы выстояли этот только оттого, что они шли за бумагой и оттого делали две работы разом, и оттого у них были подводы, а не одна цель. В другой раз цель будет одна, и они придут не за людьми и не за ящиком.
– За тобой.
– За мной, – сказал Глеб. – И они меня возьмут, потому что взять меня можно и живым, и им того и надо. – Он положил перо. – Стало быть, тянуть больше нельзя. Не оттого, что я готов, а оттого, что времени нет.
Стужин молчал.
– Что тебе надо? – сказал он наконец.
– Люди, – сказал Глеб. – Мне вниз нужны люди, и я тебе после скажу сколько и какие. И мне нужно, чтоб творило стояло открытым и чтоб его никто не закрывал, что бы оттуда ни слышалось.
– А ежели оттуда полезет?
– Тогда полезет, – сказал Глеб. – Я тебе третьего дня наврал, Стужин. Я тебе сказал: руби творило и не открывай. Я тогда думал, что можно будет затвориться. Нельзя. Всё, что я делал два года, я делал, чтоб можно было не затворяться, и вышло, что затворяться нечем и незачем.
Стужин постоял, глядя в пол.
– Когда? – сказал он.
– Дай мне три дня, – сказал Глеб. – Раненых надо довести, кого можно, и бумагу разослать, и Кузьму отправить к Воронцовым, и дождаться Эльжбету. И надо, чтоб ты выспался, потому что ты мне понадобишься не сторожем.
– А кем?
– Тем, кто меня оттуда вытащит, – сказал Глеб.
Стужин посмотрел на него.
– Стало быть, ты просишь, – сказал он.
– Прошу.
– Ну, – сказал Стужин. – Тогда я пойду посплю.
Он вышел.
Глеб посидел ещё немного, после встал, взял свечу и пошёл в сени.
Творило было опущено и заложено брусом с сентября.
Он снял брус, откинул кольцо и поднял тяжёлую крышку, и она пошла с тем скрипом, с каким ходила всегда, и он поставил её стоймя и подпёр колом.
Снизу потянуло землёй.
Он поставил свечу на приступок, у самого края, и оставил её там гореть.
Глава 21 Ведро над колодцем
Первые сутки после штурма ушли на раненых, и это были обыкновенные сутки, каких у него за год набралось много.
Он резал, шил, вправлял, вскрывал, снимал две ноги и одну кисть и к вечеру перестал считать.
На вторые сутки он занялся делами, которые не терпели, и первым из них была бумага, а вторым Захар.
– Стужин, – сказал он. – Ты знаешь, кто у Захара была намечена?
– Знаю. Дарья, из Никольского, вдова кузнеца.
– Он ей сватался?
– Он ей третий год ходил дрова колоть, – сказал Стужин. – У них так называется.
– Пошли за ней.