Литмир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

– Иди спать, – сказал Глеб.

***

Степана нашли у ворот, под телегой, которую навалили на разошедшийся створ.

Он лежал лицом вниз, и в руке у него был обломок оглобли, и по тому, как он лежал, было видно, что он не отходил.

Его перевернули.

Таисья присела рядом на корточки и посидела молча, и после подняла глаза на Глеба.

– Ты ему сказал? – спросила она.

– Нет.

– Ты собирался?

– Собирался, – сказал Глеб. – В декабре, когда пойдёт за жалованьем. Ходок сказал: не нынче, он тебе ещё нужен. Я согласился.

Таисья встала.

– Он тебе, стало быть, был нужен, – сказала она.

– Был.

– И вот он тут лежит, а Дунька его в столбцах не значится ни разу, и он про это так и не узнал. – Она отряхнула колени. – Скажи мне, Глеб Андреич: тебе легче оттого, что он не узнал?

Глеб постоял.

– Легче, – сказал он.

– Ну вот и всё, – сказала Таисья. – Вот тебе и ответ на то, чего ты у Аглаи спрашивал в сентябре. Ты не безразличный. Тебе легче, а ты знаешь, что не должно быть.

Она пошла к поварне и на ходу сказала, не оборачиваясь:

– Хоронить его будем со всеми. И в список я его впишу как своего.

Степана записали в список погибших восьмым.

Всего в ту ночь на дворе и на выгоне убито тридцать четыре человека, из них своих – четверо: Захар, Данила, Ефимка и Степан.

Раненых на утро было девяносто с лишним, и Глеб с Аглаей и Таисьей резали и шили двое суток, и на вторые сутки Таисья снова стала шить быстрее его, и он ей это сказал вслух при людях, и она первый раз за пять месяцев засмеялась и тут же перестала.

Из беженцев ушло после этой ночи семьдесят человек.

Осталось около трёхсот, и все трёхсот стояли в списке, и список лежал в железном ящике, и второй список к этому времени был уже в Кириллове, и Мисаил ходил по двору со своим третьим, зашитым в рясу, и не снимал рясы даже спать.

***

Тринадцатого декабря в полдень приехал Тишка.

Он никуда не уезжал: он был на дворе всю ночь и таскал раненых, а в полдень пришёл к Глебу и стал у притолоки, и вид у него был такой, что Глеб отложил ложку.

– Ну?

– Глеб Андреич, – сказал Тишка. – Я вам должен сказать одну вещь, и я её всю ночь не говорил, потому что боялся, что вы меня выгоните.

– Говори.

– Я знаю, за чем они приходили.

– За людьми.

– Люди – это для приказного, – сказал Тишка. – Я на подворье три года был при розыскном столе, я знаю, как они наряжаются. Когда идут за людьми, идут с подводами и с приказным, это верно. А когда идут за бумагой – с ними всегда едет писец, и он не лезет в драку, он сидит в санях позади и ждёт, чтоб ему принесли.

– И что?

– С ними был писец, – сказал Тишка. – Онисим Чагин, его Фалалей ночью по имени назвал. Я его самого видел в санях за обозом, с ящиком на коленях.

Глеб отодвинул миску.

– Стало быть, они шли за списком, – сказал он.

– Они шли за вашим ящиком в подклете, – сказал Тишка. – Люди – это чтоб вы стояли у ворот и глядели на людей.

В подклет пошли вдвоём.

Железный ящик стоял на месте, под лавкой, и замок был цел, и в ящике лежало всё.

Глеб постоял над ним и сел на лавку.

– Не успели, – сказал Тишка.

– Не успели, – сказал Глеб. – А в следующий раз успеют, потому что в следующий раз они не пойдут за людьми.

Он посидел ещё немного.

После встал, отпер ящик, вынул из него первый список, девятый раздел и все семь бланков Никодима и отдал Тишке.

– Отнеси Мисаилу, – сказал он. – Пусть уходит нынче же, со всеми своими, и с котлами, и пусть идёт не в Кириллов, а в Ферапонтово, оно ближе на день.

– Он не пойдёт, – сказал Тишка.

– Пойдёт, – сказал Глеб. – Скажи ему, что я его прошу. Он на это слово идёт.

***

Мисаил ушёл вечером тринадцатого, и с ним ушли двадцать монахов и четыре котла, и остались три послушника, которые сами не захотели, и Мисаил их не увёл.

На прощание он ничего Глебу не сказал.

Он подошёл, взял его голову обеими руками, подержал так, поглядел в лицо и отпустил.

После этого он повернулся и пошёл, и уже от ворот сказал:

– Про помянник ты мне неправду сказал, боярин. Но неправда твоя добрая, и я её приму.

Двор в этот вечер разбирал завалы, чинил створ и хоронил.

Копали четыре ямы, потому что земля была мёрзлая и глубже не взяли, и своих положили отдельно, а тридцать беженцев в общую, и над общей читал никольский поп, потому что монахи уже ушли.

Глеб стоял у ямы и держал шапку в руке, и рядом с ним стояли Ольга и Аглая, и Ольга держала его за локоть так, чтоб этого не было видно от ямы, и он не отнимал.

После похорон он ушёл в горницу и сел писать.

Он писал недолго.

Он вписал в девятый раздел, ниже одиннадцати имён, число, час и четыре имени: Захар Ильин, Данила Прокофьев, Ефим Мохов, Степан Фомин.

После посидел, глядя на страницу.

После обмакнул перо ещё раз и приписал под ними: «Сии положены не под черту, а при воротах, и никто их туда не клал».

Он позвал Стужина.

Стужин пришёл и стал, и был он серый и старый, и правое веко у него дёргалось.

– Садись, – сказал Глеб.

– Постою.

– Стужин, – сказал Глеб. – Я тебе третьего дня велел рубить творило и не открывать ни на чей голос, особенно на мой.

– Велел.

– Отменяю.

Стужин поднял голову.

– Второго такого мы не выстоим, – сказал Глеб. – Мы выстояли этот только оттого, что они шли за бумагой и оттого делали две работы разом, и оттого у них были подводы, а не одна цель. В другой раз цель будет одна, и они придут не за людьми и не за ящиком.

– За тобой.

– За мной, – сказал Глеб. – И они меня возьмут, потому что взять меня можно и живым, и им того и надо. – Он положил перо. – Стало быть, тянуть больше нельзя. Не оттого, что я готов, а оттого, что времени нет.

Стужин молчал.

– Что тебе надо? – сказал он наконец.

– Люди, – сказал Глеб. – Мне вниз нужны люди, и я тебе после скажу сколько и какие. И мне нужно, чтоб творило стояло открытым и чтоб его никто не закрывал, что бы оттуда ни слышалось.

– А ежели оттуда полезет?

– Тогда полезет, – сказал Глеб. – Я тебе третьего дня наврал, Стужин. Я тебе сказал: руби творило и не открывай. Я тогда думал, что можно будет затвориться. Нельзя. Всё, что я делал два года, я делал, чтоб можно было не затворяться, и вышло, что затворяться нечем и незачем.

Стужин постоял, глядя в пол.

– Когда? – сказал он.

– Дай мне три дня, – сказал Глеб. – Раненых надо довести, кого можно, и бумагу разослать, и Кузьму отправить к Воронцовым, и дождаться Эльжбету. И надо, чтоб ты выспался, потому что ты мне понадобишься не сторожем.

– А кем?

– Тем, кто меня оттуда вытащит, – сказал Глеб.

Стужин посмотрел на него.

– Стало быть, ты просишь, – сказал он.

– Прошу.

– Ну, – сказал Стужин. – Тогда я пойду посплю.

Он вышел.

Глеб посидел ещё немного, после встал, взял свечу и пошёл в сени.

Творило было опущено и заложено брусом с сентября.

Он снял брус, откинул кольцо и поднял тяжёлую крышку, и она пошла с тем скрипом, с каким ходила всегда, и он поставил её стоймя и подпёр колом.

Снизу потянуло землёй.

Он поставил свечу на приступок, у самого края, и оставил её там гореть.

Глава 21 Ведро над колодцем

Первые сутки после штурма ушли на раненых, и это были обыкновенные сутки, каких у него за год набралось много.

Он резал, шил, вправлял, вскрывал, снимал две ноги и одну кисть и к вечеру перестал считать.

На вторые сутки он занялся делами, которые не терпели, и первым из них была бумага, а вторым Захар.

– Стужин, – сказал он. – Ты знаешь, кто у Захара была намечена?

– Знаю. Дарья, из Никольского, вдова кузнеца.

– Он ей сватался?

– Он ей третий год ходил дрова колоть, – сказал Стужин. – У них так называется.

– Пошли за ней.

1657
{"b":"982732","o":1}