Дарья приехала на другой день, и была она лет тридцати пяти, ширококостая, с обветренным лицом, и всю дорогу, как после сказал возчик, не сказала ни слова.
Глеб принял её в горнице и говорил с ней стоя, потому что она не села.
– Он умер двенадцатого, – сказал Глеб. – Держал ворота, ему разбили руку, я её снял, и он не дожил до утра. Хоронили тринадцатого, у нас, при попе. Могилу я вам покажу.
Она кивнула.
– Второе, – сказал Глеб и положил на стол бумагу. – Вот вексель. Первого декабря Захар отдал мне сто двенадцать рублей, которые складывал четвёртый год на избу и на вас. Я взял в долг при свидетелях, он на этом настоял. Долг я отдаю нынче, потому что отдавать его больше некому.
Дарья посмотрела на бумагу и не взяла.
– Я ему не жена, – сказала она.
– Я знаю.
– Мне не по закону.
– Я не по закону отдаю, – сказал Глеб. – По закону я никому ничего не должен, потому что бумага на моё имя. Я отдаю оттого, что он мне сказал, за что складывал, и я это слышал своими ушами и записал.
– Что записал?
– «За избу и за бабу», – сказал Глеб. – Он так и сказал.
Она постояла.
– На что мне сто двенадцать рублей, – сказала она.
– На избу, – сказал Глеб. – Ваша совсем никуда, я её видел с дороги, у неё матица треснула. Он про это, верно, и думал.
Дарья взяла бумагу, сложила её вчетверо и убрала под платок, и лицо у неё при этом не переменилось.
– Он у вас за четыре года ни разу не пил? – спросила она.
– Ни разу.
– Он мне врал, что пьёт, – сказала она. – Чтоб я не думала, будто он копит.
Она поклонилась и вышла, и во дворе села в сани и там просидела с полчаса, прежде чем возчик тронул.
Глеб постоял у окна и после сказал Артёму:
– Впиши в книгу: долг Захара Ильина отдан полностью, декабря пятнадцатого, свидетели Стужин и Марфа. И припиши, кому.
– Ей припишем как кому?
– Как Дарье, вдове кузнеца, – сказал Глеб. – Больше про неё никакой бумаги нет, стало быть, пусть будет эта.
***
Эльжбета вернулась пятнадцатого к ночи.
Возок пришёл не с большака, а низом, от старицы, и в нём было двое: она и Прасковья, и лошадь была чужая, и возчик тоже чужой, и денег с них не взял.
Она вылезла сама и пошла через двор сама, и на ней был тот же сарафан, в котором она стояла у ворот в ноябре, и поверх него мужской армяк.
Ольга вышла к ней первой.
Они постояли друг против друга, и Эльжбета сказала:
– У вас тут дым.
– Тут хоронили, – сказала Ольга.
– Кого?
– Захара, Данилу, Ефимку и Степана.
Эльжбета закрыла глаза и постояла так.
– Ефимку, – сказала она.
– Ефимку.
– Он мне в ноябре подавал руку, когда я сходила с возка, – сказала Эльжбета. – Я его тогда не поблагодарила, потому что ко мне тут в ноябре ещё никто не подавал руки, и я решила, что он смеётся.
Она пошла в дом.
Она проспала одиннадцать часов и наутро вышла к столу и говорила уже как всегда, и кашляла, и на кашель не отвечала.
Отчёт свой она сделала при всех, в горнице, стоя у стола, и говорила по пунктам, потому что четыре года до этого её никто не слушал по пунктам, а нынче слушали.
– Пять домов, – сказала она. – Раевские, Стрешневы, Кузьмины и два, которых я вам называть не буду до времени, потому что один из них ещё думает, а второму я обещала.
– Скольких взяли? – сказал Глеб.
– Троих.
Она положила на стол три бумаги.
– Раевские и Стрешневы подписали прошение в губернское присутствие о ревизии по орденским розыскам, – сказала она. – Не про Увядание, не про синодик, не про вас. Про розыски: сто девять дел о ложном донесении, двадцать шесть дворов, при них расписка приказного. Это скучно, это законно, и это невозможно отклонить, потому что подписали два дома.
– А Кузьмины?
– Кузьмины прошения не подписали, – сказала Эльжбета. – Кузьмины прислали сорок подвод ржи, которые придут после Николы, и просили не называть их имени нигде. – Она усмехнулась. – Это, между прочим, дороже подписи и трусливее подписи разом, и я их за это не осуждаю.
– Двое остальных?
– Один думает, – сказала она. – Второй меня не принял. Совсем. Я стояла у крыльца сорок минут, и мне вынесли денег.
– Взяли? – спросила Аглая.
– Взяла, – сказала Эльжбета. – Восемь рублей. Отдала на постоялом за лошадей до Кириллова, потому что своих у меня больше нет. – Она обвела глазами стол. – Ежели кто ждал, что я откажусь из гордости, тот меня плохо знает. Гордость у меня в ноябре отписали в казну вместе с домом.
После завтрака Ольга нашла её на крыльце, и они сидели там вдвоём и молчали, и Марфа вынесла им обеим по кружке горячего, и они это выпили.
– Скажите одно, – сказала Ольга. – Вам страшно?
– Мне холодно, – сказала Эльжбета. – Это не то же самое, но у меня теперь через это.
***
Шестнадцатого декабря Глеб собрал их в горнице и затворил дверь.
Он позвал не всех.
Он позвал девятерых: Аглаю, Таисью, Стужина, Марфу, Артёма, Кузьму, Устинью, Ольгу и Эльжбету, и последнюю позвал в последнюю минуту и сам себе на это удивился.
На столе перед ним лежал сложенный вчетверо лист.
– Я вам должен сказать вещь, которую скрывал восемь дней, – сказал он. – Слушайте до конца, а после каждый скажет своё, и я никого не стану уговаривать.
Он развернул лист.
– Девятого числа я говорил с тем, кто под чертой. Он держит крышку и будет держать, покуда я буду черпать, и это уговорено, и уговор он держит: черта не тянет с девятого. – Он положил ладонь на лист. – Я вам сказал тогда, что цена – имена. Это была не вся цена. Цена другая, и я вам её нынче назову, потому что через два часа мне идти вниз, а идти вниз с этим в кармане я не могу.
Никто не сказал ни слова.
– Я думал, что плачу собой, – сказал Глеб. – Меня свидетельствовали в сентябре, и мне отмерили месяцы, и я с этим согласился ещё по весне. Оказалось, что мною платить нельзя. Меня уже истратили.
– Кто платит? – сказала Аглая.
– Те, кто будет меня держать.
Стужин переступил.
– Скажи прямее, – сказала Таисья.
– Прямее некуда, – сказал Глеб. – Я стану черпать рассыпанное. Оно лежит в земле, в воде, в камне, в скотине и в людях. Горсть не разбирает и берёт то, что близко, а покуда я в ней, я не могу ей велеть. Стало быть, с тех, кто будет рядом и станет меня держать, возьмётся. Не жизнь. Годы. – Он посмотрел на них. – С молодого больше, чем со старого, потому что у молодого больше. И с того, кто держит крепче, больше, чем с того, кто держит с краю. Сколько с кого – он не сказал, и я думаю, что он не солгал: он не считает, он не приказный.
Марфа перекрестилась.
– Оттого я и звал вас девятерых, – сказал Глеб. – Вот этот лист я писал нынче ночью. Тут одиннадцать имён. Тут вы девятеро, и тут ещё двое, которых я вычеркнул: Ванька, потому что ему тринадцать, и Ефимка, потому что ему четырнадцать.
Он положил лист на середину стола.
Стужин наклонился и посмотрел на вычеркнутое, залитое чернилами до бумаги.
– Ефимку ты вычеркнул, – сказал он.
– Вычеркнул.
– Он всё равно помер.
– Он всё равно помер, – сказал Глеб. – Я про это думал двое суток и ничего не придумал. Стало быть, так.
Он сел.
– Теперь моё дело кончилось, и начинается ваше, – сказал он. – Я вас не уговариваю и уговаривать не стану. Держать меня могут двое, и трое, и девять, и чем больше рук, тем меньше с каждого, но я не хочу, чтоб кто-нибудь встал туда оттого, что стыдно не встать. Кто выйдет сейчас, тому я после руки не подам иначе, чем подавал вчера. Это я говорю не для красоты. Это я говорю как лекарь: человек, которого взяли в работу стыдом, после ломается.
Он замолчал.
Первой сказала Марфа, и сказала она сердито:
– Ты меня, батюшка, из списка вычеркни. Мне шестьдесят четыре года, с меня твой колодец возьмёт три года, а я эти три года всё равно просплю. Ты лучше объясни, отчего у тебя тут Устинья с Настей не помечены отдельно. Настя-то куда денется, ежели с Устиньи возьмётся?