А в трещину, что раскрыло в нём горе, разом хлынули голоса.
Оба. Огневик, скуливший от близкой смерти, и холодный, сытый, поднявшийся во весь рост, – они рванулись в разъятую горем перегородку, почуяв, что якорь, державший хозяина человеком, оборвался, что некому больше отгонять их, что дом остался без сторожа. «Один, – ликующе-стыло пошло в нём. – Теперь ты один. Некому держать. Иди, встань, возьми силу, она вся твоя, а этих – в снег, и того, гладкого, режь, дай, мы покажем куда…» Волна Горы и волна чужих голосов поднялись в нём вместе, страшно, и на один удар сердца Глеб качнулся на самом краю – туда, где кончается человек и встаёт то, что носит его тело.
И удержался.
Удержался за одно. За холодеющую руку в своей руке и за слово, которое только что дал. «Обещал. Живи человеком, не зверем. За меня тоже». Он не отпустил мёртвую руку. Он вцепился в неё, как в последнюю опору над пропастью, и этой рукой, этим свежим, ещё тёплым горем, этим наказом – удержал в себе и Гору, и голоса, не дал им себя взять. Не силой удержал, которой стало вдвое. Слабостью. Живой болью. Тем единственным, чего в мертвецах не было и не могло быть.
Он поднял голову. Северцевские стояли кругом, притихшие, опустив ножи; даже эти, взращённые убивать, молчали над чужой верной смертью. Скрученный Жильцов сидел в снегу, и в его светлых глазах, обращённых на Глеба, впервые за весь месяц проступило не внимание приказчика, а что-то похожее на осторожность. Он глядел на лекаря, над которым дрожал ещё оседающий жар новой силы, и, кажется, только теперь понимал, что сторговался не с тем и не за тем – что купленное всё-таки укусило, и укус этот стоил ему всего.
Глеб опустил Демьяна на снег, бережно, и сложил ему руки на груди – тем же движением, каким закрыл волка, каким закрывал сотни, только руки на этот раз не слушались, дрожали. Потом встал. Медленно, тяжело, как встаёт другой, больший, чем прежде, человек. Гора в нём улеглась, свернулась, затаилась; голоса, огрызнувшись, отступили за подпёртую наказом перегородку. Он был жив. Он был сильнее, чем был. И он был один, как не был ещё никогда.
Он поглядел на связанного ходока сверху вниз, и ходок под этим взглядом чуть отодвинулся в снегу.
– Не бойся, – сказал Глеб, и голос был чужой, глухой, страшный своей пустотой. – Резать тебя нынче не стану. Ты мне живой нужен. Ты мне расскажешь всё: и про кольцо, и про то, чья рука выше твоей, и где у неё горло. Всё расскажешь, Аникей Петрович. У нас с тобой впереди долгий разговор. – Он перевёл дыхание. – А спешить мне теперь некуда. Мне больше некого беречь.
Глава 21 Гладкий венец
Демьяна Глеб домой не понёс. Домой было некуда – канцлеров дом ему больше не дом, а калитинский за тысячу вёрст. Северцев решил за него, коротко, по-солдатски: своих людей, что легли на поле, он хоронит по-своему, а этот, сказал князь, глядя на мёртвого десятника, лёг как свой. И северцевские подняли Демьяна бережно, на скрещённые руки, как поднимают павшего в бою, и понесли не на свалку, не в приказную мертвецкую, а к князеву дому. Глеб шёл рядом и молчал. Сказать было нечего. В груди у него было пусто и огромно, как в вымерзшем за зиму амбаре, и в этой пустоте гулко ворочалась новая, чужая своей тяжестью сила, которой он не просил и за которую заплатил всем.
Жильцова вели следом, скрученного, с кляпом. Ходок не рыпался, не звал на помощь, шёл сам, и по гладкому его лицу нельзя было понять, что он думает, – а думал он, Глеб знал, безостановочно, как думал всегда, прикидывая, чем ещё торговать, когда всё, кажется, проиграно.
В княжьем дому их развели: Демьяна – в холодную клеть, обмыть и обрядить, а ходока – в глухую горницу без окон, где у Северцева, видно, и прежде говорили с теми, с кем говорят без свидетелей. Там его и посадили на лавку, развязали рот, но не руки, и Северцев, тяжело опустившись напротив, положил на колени кулаки и сказал:
– Ну, Аникей. Тридцать лет я тебя искал, а нашёл вон как – через лекаря. Теперь говори. Всё говори. Про кольцо, про руку, что над кольцом, про то, зачем вы нашу землю жрёте. А не станешь – у меня внизу люди, что языки развязывать умеют не хуже, чем твой лекарь мёртвых расспрашивал.
Жильцов поглядел на князя, потом на Глеба, что встал у стены, и облизнул сухие губы.
– Отчего ж не сказать, – проговорил он, и голос у него был всё тот же, мягкий, вкрадчивый, только сел немного. – Скажу. Мне таиться теперь не для кого. Вы думаете – взяли шею кольца, распотрошите и доберётесь до головы. – Он покривил рот, и это была почти усмешка. – А головы нет, князь. В том вся и беда, что головы вам не достать. Я вам про то и расскажу, задаром, чтоб вы поняли, во что влезли. А там уж режьте, коли захочется.
Глеб от стены глядел на него и делал то, что умел лучше всего, – читал. Не ушами, руками бы, да рук на чужой жиле сейчас не было; читал глазами, дыханием, тем, как ложатся слова. Жильцов не вилял. Впервые за месяц ходок говорил правду – не потому что сломался, а потому что правда стала ему выгоднее лжи. И оттого, что он говорил её без надрыва, деловито, было страшнее, чем от любой пытки.
Глеб читал его не из недоверия – из привычки, из ремесла, что не отключалось в нём даже теперь. Он смотрел, как у ходока при каждом слове держится дыхание, мерное, глубокое, без той мелкой заминки, что выдаёт враньё; как не бегает зрачок, не сохнут враз губы, не дёргается кадык на опасном слове. Тело Жильцова говорило то же, что рот. Тело не врало – а Глеб знал вернее многих, что тело не врёт, даже когда врёт человек. И это было хуже всего. Значит, всё, что скажет сейчас этот гладкий, обречённый человек, – правда. И от правды этой уже не отмахнуться, как отмахиваются от лжи или от пустой угрозы.
– Кольцо мне не хозяин, – сказал Жильцов. – Кольцо мне такой же приказ из воздуха, как я – Грише. Нас, ходоков, по всей державе горсть; каждый сидит при своём большом доме личиной верного человека и носит кольцу дела, а кольцу – слово нам. Откуда слово приходит – не знает никто из нас. Приходит письмо, без гонца, само, с оттиском. Сделай то, свези туда, прибери этого. Сделаешь – живёшь. Не сделаешь либо попадёшься – тебя приберут свои же, как ты чужих прибирал. Я тридцать лет служил и головы не видал ни разу. Ни лица, ни имени, ни места. Тень.
– Тень тени, – глухо сказал Глеб от стены. – Острожский был рука. Ты – рука над рукой. А над тобой?
– А надо мной, лекарь, то, чего вы не возьмёте ни ножом, ни хитростью, как меня взяли. – Жильцов повернул к нему гладкое лицо. – Ты оттиск на том письме видал, что с груди своей не снимаешь? Три кольца сомкнуты. А поверх колец что?
Глеб знал что. Он видел этот оттиск сотню раз в темноте, наизусть: три сомкнутых кольца, а над ними, обнимая их, – гладкий обод, венец без единого зубца, без креста, без герба. Он всегда думал, что это просто рама, оправа знака. Теперь, под ровным голосом ходока, обод этот вдруг сделался страшен.
– Венец, – сказал Жильцов, и в мягком голосе его впервые проступило что-то, похожее на суеверный холод. – Гладкий венец без зубцов. Три кольца – это мы. Кольцо. Руки. А венец над нами – это они. Те, кому и кольцо служит, как я служил кольцу. Их никто не видел. Слово их приходит кольцу так же из воздуха, как кольца слово – мне. И зовут их… да никак не зовут. Нельзя назвать того, у кого нет лица. Мы промеж себя так и говорили, шёпотом: гладкие. Те, что под венцом.
В глухой горнице стало тихо. Северцев сидел неподвижно, тяжело, и по лицу его было видно, что он, тридцать лет рывший под кольцо, только сейчас понял, что рыл под самый край чего-то, у чего нет дна.
Глеб слушал ходока, стоя у стены, и внутри у него было нехорошо – не от слов даже, а от того, что творилось под словами, в нём самом. Он был теперь Гора, и Гора эта, взятая нынче ночью ценой Демьяновой крови, ещё не улеглась – ворочалась в груди огромная, стылая, и в ней, как рыбы подо льдом, ходили близко, вольно, громко два чужих голоса. Прежде их держал заслон: его воля, его расчёт, а сверх того – живая тёплая тяжесть за спиной, солдат, что клялся отгонять нечисть и одним своим присутствием отгонял. Заслона не стало. И оба жильца это чуяли, и пробовали разъятую горем перегородку на прочность, как пробует вода треснувшую плотину. Холодный, сытый ночной кровью, тянулся к связанному ходоку – не убить даже, а доделать, дорезать, поставить точку: «дай, одно движение, ему всё едино конец, а тебе спокойней». И Глеб, слушая Жильцова, вполуха слушал заодно и это стылое нашёптывание, и давил его уже не волей – воли на всё не хватало, – а единственным, что осталось: свежим, ещё кровоточащим наказом. Живи человеком, не зверем. Он держал ходока живым не оттого, что был сильнее своего мертвеца. А оттого, что дал слово тому, кто лежал сейчас в холодной клети, обряженный к погосту.