Он взял тесло и стал тесать.
Глеб посидел ещё и встал.
– Дмитрий.
– Ну.
– Я тебе десять дней назад не обещал.
– Помню, – сказал плотник. – Ты и нынче не обещай.
***
До Гарей Таисья шла полтора дня и пришла в сумерки, с чужим обозом, при котором вылечила чесотку у пристяжной и получила за это место у огня и две ложки каши.
Гари стояли на большаке одной длинной улицей: три десятка дворов, часовня без попа, кабак и при кабаке новый пятистенок с высоким крыльцом.
Пятистенок был кабатчикова брата.
Таисья прошла улицу насквозь, глядя под ноги, и на кабак посмотрела один раз, боком, как смотрят на то, что тебя не касается.
Потом свернула к околице и нанялась к бабе с двумя коровами вычистить хлев за ночлег.
Баба была молодая, крикливая, с рябым лицом, и звали её Пелагеей, и она за первый вечер рассказала Таисье всё про всех, потому что молчать не умела и от этого страдала.
– Ты работай, работай, – говорила Пелагея, стоя в дверях с фонарём. – Ты в угол-то лезь, там у меня преет.
– Лезу.
– Ты откуда сама?
– С-под Никольского.
– А идёшь куда?
– К тётке в северный город.
– Так тебе тогда не через нас.
– Через вас короче, – сказала Таисья. – Мне сказали, через вас на пять вёрст короче.
– Кто сказал?
– Мужик один на дороге.
– Врал он тебе, – сказала Пелагея с удовольствием. – Через нас на девять длиннее. У нас все проезжие путаются. Ну и ладно, ночуй.
Таисья выгребала хлев и слушала.
Про кабатчика Пелагея говорила зло, потому что была ему должна. Про брата кабатчикова – с придыханием, потому что тот поставил пятистенок в один год и не бедствовал. Про то, кто у брата живёт, – между делом, в четвёртом ряду.
– Он бабу держит, – сказала Пелагея. – Работницу. С дитём.
Таисья не остановилась и не перехватила вилы иначе.
– С дитём – это тяжело, – сказала она. – Хозяйке лишний рот.
– А хозяйки нету, – сказала Пелагея. – Он вдовый. Оттого и держит.
– А, ну коли вдовый.
– Ты не думай, у них не то, – сказала Пелагея с сожалением. – У них ничего такого. Она у него в задней избе спит, с дитём, а он в горнице. Я думала, как все думали, а после переменила.
– Отчего переменила?
– Оттого, что он её не бьёт.
Таисья воткнула вилы в навоз и распрямилась.
– Это как понимать?
– А так, – сказала Пелагея, – что своих-то баб у нас бьют. А эту он и голосу на неё не подымает. И девка при ней ходит в валенках новых, при том что своим детям он на Пасху ничего не дал. Я думаю, она ему родня какая. Или должен он кому.
– Может, и должен.
– Все кому-нибудь должны, – вздохнула Пелагея. – Ты давай, кончай, я фонарь унесу.
Таисья кончила, вымыла руки в кадушке и легла на сеннике в сенях, укрывшись полушубком.
Она лежала и считала.
Девка. Значит, не Дмитриев малец. Значит, Игнатова.
Или другая девка, потому что девок в свете много.
Считать так было нельзя, и она это знала, и всё-таки сердце у неё пошло чаще, потому что если это Игнатова – то Дмитриев мальчишка где-то в другом месте, и ехать за ним будет некому и некогда.
Утром она встала до света, взяла Пелагеины вёдра и пошла к колодцу.
Колодец в Гарях был один, общий, у самого кабака.
На срубе сидел человек в мещанском кафтане и чинил ремень.
Он не был ни серым, ни орденским, ни на что не похожим. Немолодой, рыжеватый, с плоским лицом, каких на большаке по десятку на версту.
Таисья зацепила бадью и стала опускать.
Человек поднял голову.
– Тяжело тебе, – сказал он. – Дай подсоблю.
– Сама.
– Сама так сама.
Он вернулся к ремню.
Таисья вытянула бадью, перелила в ведро и стала опускать снова, и, пока опускала, посчитала на нём три вещи.
Что сапоги у него хорошие и по грязи не хожены.
Что ремень он чинит второй раз за одно место, а такое чинят те, кому надо сидеть и не привлекать глаз.
И что от кабацкого крыльца до сруба двадцать шагов, а он сел так, чтоб видеть и крыльцо, и оба конца улицы, и высокое крыльцо пятистенка через дорогу.
– Далеко ль тебе воду носить? – спросил человек.
– К Пелагее, – сказала Таисья. – Хлев ей чистила за ночлег.
– А, к рябой.
– К рябой.
– Она тебя за одну ночь до нитки отработать заставит, – сказал человек. – Ты у неё не задерживайся.
– Не задержусь.
Она подняла вёдра и пошла, и от тяжести повело плечо, и она нарочно не стала перехватывать, чтоб идти как ходят бабы, которые носят воду всю жизнь.
За спиной скрипнуло высокое крыльцо.
Таисья не обернулась. Она сделала ещё десять шагов, поставила вёдра в грязь, будто дух перевести, и присела поправить онучу.
С крыльца пятистенка сошла женщина в тёмном платке.
Она была лет двадцати пяти, худая, и держала за руку девочку годов пяти в новых валенках не по погоде.
Женщина довела девочку до нижней ступени, присела перед ней и стала завязывать ей платок под подбородком.
Завязывала она долго. Дольше, чем завязывают платок.
А сама, не подымая головы, глядела мимо ребёнка – на колодец, на человека с ремнём и на дорогу.
Таисья затянула онучу, встала, взяла вёдра и пошла.
Глава 2 Гари
В кабак Таисья вошла в четвёртом часу дня, когда там было пусто, и сразу пошла не к стойке, а к погребной двери.
Кабатчик был толстый, с больной поясницей, и держался за косяк.
– Тебе чего?
– У тебя погреб течёт, – сказала Таисья.
– Чего?
– Течёт у тебя погреб. У тебя от порога вниз мокрый след и по нижней ступени зелено. – Она показала подбородком. – Стало быть, вода стоит и бочки у тебя внизу преют. К Троице кислым запахнет, и все скажут, что ты в пиво воду льёшь.
Кабатчик отлепился от косяка.
– Ты кто такая?
– Прохожая.
– Прохожая, а в мой погреб глядишь.
– Я в него не гляжу, – сказала Таисья. – Я на порог гляжу. Порог у всех на виду.
Он поглядел на порог, потом на неё.
– Ну, положим, стоит вода. И что?
– А то, что я тебе её вычерпаю, песку принесу с берега, подсыплю и доски перестелю на подкладки. За два дня, за харч и угол. Плотником тебя не сделаю, но до осени простоит.
– Баба доски стелить будет?
– Доски стелить будет тот, кто их поднимет, – сказала Таисья. – Ты вон поясницу разогнуть не можешь. Ты и ведро не подымешь.
Кабатчик засопел.
– Языкатая.
– Языкатая, – согласилась она. – Зато дешёвая.
Он подумал, глядя на неё сверху, и махнул рукой.
– Черпай. Спать будешь в сенях, ко мне в горницу не суйся, я тебя знаю, вашего брата.
– Не сунусь.
– И чтоб к вечеру я тебя в общей не видел.
– Не увидишь.
Она вычерпала за первый вечер тридцать вёдер и выносила их через задний ход, во двор, и всякий раз, вынося, считала.
Двор был общий у кабака и у пятистенка, и разделял их плетень в полтора роста, а в плетне были воротца, и воротца эти не запирались, потому что кабатчик и брат его ходили друг к другу двадцать раз на дню.
Собака была одна, лохматая и старая, и лежала у кабацкого крыльца, и на Таисью зарычала первый раз и больше не рычала.
Задние ворота двора выходили в проулок, проулок – на выгон, выгон – к ольшанику, а за ольшаником в трёх верстах шла старая гать на север.
Двадцать вёдер она вынесла в правые ворота, а десять – в левые, и на левых нашла то, что искала: петли были новые, а столб старый, и столб этот стоял без подпорки и в грязи шатался, если налечь плечом.
Ночью она легла в сенях и посчитала ещё раз, и вышло у неё, что двор берётся.
Двор брался легко.
От этого ей стало совсем нехорошо, потому что она сюда шла не за тем, чтоб ей стало легко.
***
Про заставу она услышала снизу, из погреба.
Погреб был мелкий, в полтора роста, и пол кабацкой общей лежал над головой в четыре доски, и доски эти были стёрты сапогами до щелей.