– Опять дитё в щите, – хмуро сказал Демьян.
– Опять, – сказал Глеб. – В этом городе, солдат, иначе не ходят. Тут у всякого за пазухой либо нож, либо чужой ребёнок. Я хоть с ребёнком.
За стеной, наверху, что-то стукнуло, и оба разом смолкли, замерли. Но это была лишь сиделка, уронившая пустую склянку. Волк ещё дышал. Ниточка держалась – ровно настолько, чтоб успеть удавить Глеба, оборвись она не вовремя, и ровно настолько, чтоб стать ему дверью, оборвись она в срок.
Глеб поднялся с лежанки, держась за стену. Ноги держали. Пять часов ворованного сна вернули их, и голова, хоть и гудела, работала теперь ясно, зло, наперёд.
– Разбуди Гришу через час, не раньше, – сказал он, оправляя рубаху, пряча за ворот, к смертному письму три-кольца, холодный пепел Ольгиной вести. – И принеси мне умыться. Пойду наверх, к нему. Буду сидеть при нём и ждать. – Он поглядел на дверь, за которой была лестница, а за лестницей – спальня умирающего врага, что стал ему разом и крышей, и приговором, и ключом. – Караулить чужую смерть – тоже, выходит, лекарское дело, Демьян. Только вывернутое наизнанку.
Глава 15 Отходная
Он умылся ледяной водой из кувшина, что принёс Демьян, до ломоты в скулах, до красноты. Гул в голове не ушёл, ватная звень в ушах осталась, но пальцы после ледяной воды перестали плясать и легли твёрдо. Мутное оловянное зеркальце на стене вернуло ему чужое юное лицо, и Глеб, вглядевшись, приметил у виска то, чего там не было ещё по осени: короткую седую прядь, белую в русом волосе, будто прихватило изморозью. Восемнадцать лет телу. Седеть ему не с чего и рано. Он потрогал прядь пальцем, отметил про себя холодно, по-лекарски, как отметил бы у чужого, и отвёл глаза. Не про то нынче думать. Твёрдые пальцы были ему сейчас нужнее ясной головы. Ими можно держать чужую жилу. Ими, если придётся, можно держать своё лицо.
Потом он поднялся наверх, к волку.
Спальня встретила его тем ватным кислым духом долгого умирания, что за столько ночей въелся Глебу глубже собственного имени. Свечи, наставленные ночью перепуганной сиделкой, оплыли и коптили. По стенам стояли большие косые тени, и в тенях, на высоко взбитых подушках, доживал первый человек державы. Острожский лежал недвижно, запрокинув серую голову. Грудь поднималась редко, с долгими провалами, и в каждый провал проваливалось и сердце у Глеба. Вдох. Пусто. Долго пусто. Ещё вдох, с влажным клёкотом на самом дне, будто там отсырело и уже не просыхало. Так дышат те, кому осталось не часы – глотки воздуха, которые можно пересчитать по пальцам.
Глеб сел на своё место у изголовья, нашёл жилу, вслушался. Ход был нитяной, частый, рвущийся. Из такого не вытаскивают. Из такого провожают.
И странная вещь сделалась с ним, когда он понял это окончательно – пальцами, не умом. Двенадцать лет он носил в себе глухую мечту об этой смерти. О смерти того, кто одним словом, не запомнив лиц, свёл со свету отца, свёл мать, вычеркнул Калитиных из живых, как вычёркивают строку в реестре. Он думал: доживу до этого часа, и во мне что-то распрямится, отпустит, встанет на место. А сидел теперь у самого часа, держал двумя пальцами гаснущую жилу убийцы – и не было в нём ни торжества, ни покоя, ничего из напридуманного за годы. Была усталая тяжёлая забота лекаря над отходящим. И была тонкая подлая тревога за себя: за крышу, что вместе с этим дыханием утекала сейчас у него над головой. Вот и вся месть, накопленная за двенадцать лет. Сидишь и молишь дырявое сердце постучать ещё. Старый паук посмеялся бы. Он же и выучил.
Огневик под рёбрами шевельнулся первым – он всегда тянулся к близкой смерти, как пламя на сквозняк. Плеснуло жаром в ладони, табаком и дешёвым одеколоном на язык, чужой трусливой паникой. Глеб придавил его коротко, не глядя: лежи. Твоей шкуре тут ничего не грозит. Огневик и осел.
Холодный поднялся медленнее и молчал дольше. Он развернулся внутри сыто, с той стылой ленью, с какой ворочается во сне зверь, учуявший поживу, и по языку пошла медь и грозовая свежесть. «Чисто отходит, – обронил он наконец, разглядывая умирающего Глебовыми глазами с ровным интересом мастера. – Убери руку, лекарь. Одно движение – убрать, не убить. Он сам доспотыкается, а ты устал. Кто спросит с уставшего». Глеб не убрал руку. Не из милосердия – милосердия в нём к этому человеку не осталось. Просто рука была его, и делать ею смерть, даже заслуженную, даже чужими устами подсказанную, значило отдать её насовсем. Он держал. И холодный, не дождавшись, осел обратно – снисходительно, будто уступил хозяину пустяк, и от этой снисходительности продрало хуже страха.
За обмёрзшим окном, во дворе, не гасло жёлтое костровище серых. Радим не спал третьи сутки. Ворон на суку, он ждал того же вздоха, что и Глеб, только с другого конца верёвки. Оборвётся дыхание под пальцами лекаря – через двор пойдёт весть, и старший ловчий войдёт в дом уже не гостем, потому что крыша над строптивым лекарем в тот же миг и рухнет, а мутная хмарь голосов без свежей чужой смерти его больше не укроет от чтения.
Он посидел так, между двумя ждущими – Радимом за воротами и Жильцовым где-то в глубине дома, – держа на кончиках пальцев нить, на которой качалась разом и чужая жизнь, и его собственная.
А после велел звать попа.
***
Первого человека державы не отпускают без отходной. Глеб понимал это не хуже Жильцова, а верно, что и лучше: двадцать лет у чужих одров научили его, что умирающему телу лекарь нужен до последнего вздоха, а вот живым вокруг нужен обряд, чин, порядок, за который цепляются, когда уходит тот, на ком всё держалось. Он послал сиделку сказать, что его сиятельство отходит и надобно слать за духовником. И послал не ради пользы молитвы над этим сердцем. Смерть первого человека державы должна была стать событием – шумным, людным, чинным. А событие ему было на руку. Чем гуще набьётся к одру народу, тем меньше в этом народе будут глядеть на одного вымотанного лекаря.
Дом отозвался, как разворошённый муравейник. Заскрипели половицы, забегали со свечами, внизу заголосила было баба и смолкла под чьим-то шипением. Пришёл, отдуваясь, домовый священник, грузный, заспанный, испуганный не меньше сиделки: соборовать канцлера державы выпадает попу раз в жизни, если выпадает вовсе. За ним потянулись, застревая в дверях, те, кому по чину положено быть при кончине господина. Старый домовый дворецкий, не жильцовской масти, помнивший ещё покойную княгиню. Ключница с мокрым лицом. Двое дальних приживалов, кормившихся при доме и явившихся урвать свою долю чинного горя.
И пришёл Жильцов.
Он вошёл последним, тихо, стал в тени у двери и сложил на животе мягкие руки. Лицо держал ровно то, какому положено быть у верного управляющего при смертном одре: скорбное, приличное, тихое. Глеб поднял на миг глаза от постели и под этой приличной скорбью увидел, чего и ждал, – терпеливый расчёт приказчика, у которого залежавшийся товар вот-вот спишется наконец с рук; достоять бы чинно до конца, а там взяться за отложенные до этого часа дела. Одно из тех дел стояло сейчас у изголовья и держало умирающего за жилу.
Священник, дрожа, развернул епитрахиль, засветил ещё свечей, и по спальне поплыло тягучее, гнусавое, вечное, от чего живым делается разом и жутко, и покойно. Соборовали. Мазали миром лоб, глаза, уши, ноздри, ладони старого паука – глаза, что тридцать лет глядели на чужие роды как на строки в реестре, уши, что слушали шёпот кольца, руки, под которые ложились дарственные на чужую землю. Тело канцлера принимало миро безучастно, недвижно, уже наполовину не здесь. А Глеб, стоя рядом с двумя пальцами на его шее, ловил под протяжной молитвой каждый провал дыхания и думал стыдную, неуместную мысль: что вот сейчас, под священное слово, под запах мира и воска, при полной комнате скорбящего народа, это дырявое сердце и станет. Тело всегда выбирает уйти, когда его наконец отпускают, когда вокруг молятся и плачут и больше ничего от него не требуют. Он видел это сотни раз. Человек держится, покуда его держат.