Так вышло и теперь.
На середине молитвы, когда осмелевший поп возвысил дрожащий голос, дыхание под Глебовыми пальцами переломилось. Вдох вышел короче прежнего, выдох длиннее. В следующий провал сердце не поднялось на привычный спотыкливый ход, а дрогнуло раз, другой, мелко, вхолостую, как дрожит на ветру догоревший до самого воска фитиль. И стало.
Глеб держал пальцы на шее дольше, чем нужно было, чтоб убедиться. Он и так знал – секундой раньше всех в комнате, знал пальцами, которым сотни таких уходов легли в память. Жила опустела, обмякла, сделалась дряблой стариковской кожей. Тепло ещё держалось, тело ещё не поняло, а хода уже не было, и не было в мире силы позвать его обратно.
Острожский умер.
Умер тихо, чинно, под молитву, при свидетелях, как и подобает первому человеку державы. Умер тот, кто убил отца Глеба и свёл его мать. Тот, кто был Глебу этот месяц крышей, единственной нитью к правде и живым щитом. Волк, что напоследок, в единственный выпрошенный лекарем ясный час, плюнул в лицо своим хозяевам и отказал им в земле. И вместе с ним, в ту же тихую секунду, кончилась крыша над головой Глеба.
Он снял пальцы с мёртвой шеи, сложил покойнику руки на груди – тем же машинальным движением, каким закрывал глаза сотням других, – и выпрямился. И прежде чем комната поняла, прежде чем сиделка охнула и повалилась в вой, прежде чем осёкся на полуслове поп, Глеб через всю спальню, через головы и дрогнувшее пламя, встретился глазами с Жильцовым.
Тот уже знал. Понял на ту же секунду раньше прочих, что и лекарь, – по лекарю, по тому, как выпрямилась над постелью его спина. И в спокойных глазах управляющего, ещё до общего вопля, коротко проступило то, чего он ждал месяц. Не скорбь. Готовность. Так меняется лицо у человека, когда кончилось долгое вынужденное ожидание и начинается работа.
Спальню накрыло воем.
Сиделка завыла первой, в голос, обрушилась на колени. За ней запричитала, крестясь, ключница, охнули приживалы, гнусаво заторопился дочитывать уже над мёртвым перепуганный поп. Комната наполнилась движением, слезами, толчеёй, тем громким бестолковым горем, каким большой дом провожает господина. И в этом горе всякий глядел на покойника, на попа, на образа. На лекаря, тихо отступившего на шаг от одра, не глядел никто.
Никто, кроме Жильцова.
Он не выл и не крестился. Стоял в тени у двери, сложив мягкие руки, и поверх воющей комнаты, поверх свежего покойника глядел на Глеба – прямо, не отпуская. Не двинулся, не сказал ни слова. Ему некуда было спешить. Между ними лежал ещё весь чинный обряд большой смерти: обмывание, облачение, вынос в церкву, панихиды, съезд всего света. Оба они, лекарь и ходок, знали наперёд, что дни эти не отсрочка, а чинная передышка перед тем, как ходок кольца возьмётся за строптивого лекаря всерьёз.
Глеб выдержал взгляд, опустил глаза к покойнику, как положено лекарю над отработанным телом, и первым делом за многие сутки позволил себе одну ясную холодную мысль. Дверь, которой он ждал, отворилась. В ту же дверь, с того же часа, глядели теперь и Жильцов из глубины дома, и Радим из-за ворот. Оба знали, что он к ней пойдёт. Всё решало, кто поспеет первым.
За обмёрзшим окном, во дворе, скрипнул наст. Глеб не обернулся – незачем было оборачиваться, он и спиной, кожей чуял, что там делается. У калитки поднялся со своей лавки старший ловчий. Отряхнул снег с полы. Костровище качнулось, тень легла через двор длинная, к самому крыльцу. Радим тоже услышал вой.
***
Дальше дом повёл себя сам, как ведёт его вековой обычай при смерти господина, и Глеб на время сделался в этой суете никем – лекарем, что был при покойном и стал теперь без надобности.
Хозяином суеты сделался Жильцов. Он взял всё в руки в тот же час, не повышая голоса, не бегая, и по тому, как покорно потекли к нему за словом дворня, дьячки, вестовые, видно стало, чего стоил месяц его тихого управления. Дом слушался Аникея Петровича вернее, чем слушался живого канцлера. Обмыть. Облачить в парадное, при орденах. Домовую церкву открыть, выстудить ладаном, убрать чёрным. Гонцов разослать по большим домам, ко двору, в Синод: первого человека державы не стало, пусть съезжаются прощаться. Он раздавал это буднично, ровно, будто весь век ждал часа, когда всё в доме сойдётся наконец в его мягкие руки. И сошлось.
До Глеба у него дошли руки не сразу. А дошли – вышло коротко. Он отыскал лекаря в толчее сеней, тронул за локоть, отвёл на два шага и проговорил, глядя мимо, на носилки, что тащили наверх:
– Ты покуда тут будешь, лекарь. При покойном до самого выноса надобен лекарь – засвидетельствовать чиновным, что его сиятельство отошёл своей смертью, без насилия, честь по чести. Ты его вёл, тебе и свидетельствовать. Со двора ни ногой, покуда не отпущу. – Он перевёл на Глеба спокойные глаза. – А как вынесем да отпоём – вот тогда мы с тобой и посидим, потолкуем без спешки. Обо всём. О «нет» его последнем. О том, чем ты переменился. Спешить мне теперь некуда, лекарь. Хозяин отмучился, дом мой, время моё. Я подожду.
Он отпустил локоть и утёк обратно в свою скорбную деловитость, а Глеб остался стоять в стылых сенях, и в спину ему уже привалился, отлепившись от стены, разоспавшийся было Гриша. Поводок держали крепко. Даже над свежим покойником, в самой гуще похоронной суеты, Жильцов не забыл приставить к лекарю глаз.
Глеб поднялся к окну на повороте лестницы, отёр ладонью наледь и глянул вниз, во двор. Костровище у калитки погасло. А у самых ворот, отступив в тень надвратной, стоял Радим – не сидел уже, стоял, заложив руки за спину, и глядел на дом. Он тоже слышал вой, тоже понял, что крыша пала. И не входил. Глеб смотрел на него сверху и читал причину так же ясно, как читал бы больного. Старший ловчий рад бы войти и снять с лекаря пепел нынче же, покуда того не укрывает больше волчье дыхание. Да поздно спохватился Орден. Не стало канцлера – значит, к воротам его дома со всех концов столицы уже поворачивали кони: Дома, чиновство, послы, весь свет ехал прощаться с первым человеком державы. Взять кого-то из такого дома в такие дни, при всём съехавшемся свете, у самого гроба – это уже не тихая охота, это скандал на всю столицу, и Орден на такое не пойдёт. Радим это знал. Оттого и стоял, отступив в тень, и ждал, когда схлынет свет, когда вынесут и схоронят, когда дом опустеет и лекаря можно будет взять без шума. Тот же счёт, что у Жильцова. Обоим нужно, чтоб отгремели похороны. И обоим лекарь нужен потом.
А лекарю потом было не нужно. Лекарю нужно было во время.
Он сошёл вниз, отыскал в толчее Демьяна – тот, никем не званный, приткнулся к делу сам, таскал вместе с дворней лавки да свечи, как таскает солдат, которому невмоготу стоять без дела, когда вокруг горячо. Глеб поймал его взгляд, повёл глазами в сторону, и Демьян, оставив лавку, вышел за ним в холодные задние сени, где не было чужих ушей, а Гришу оттёрла от лекаря в дверях чёрная суетливая толпа.
– Слыхал, что Жильцов велел? – спросил Глеб тихо.
– Слыхал. Со двора ни ногой. – Демьян хмуро огладил бороду. – Крепко тебя запер, барин. И умно. Тебе теперь и не сбежать вроде: сбежишь – он первый скажет, что лекарь повинен, оттого и бегал.
– Оттого и не сбегу. – Глеб говорил быстро, вполголоса, косясь на дверь. – Сбежать – спалиться. Мне не сбежать надо, а отлучиться. На час, на два, так, чтоб в доме не хватились, чтоб после вернуться, будто и не выходил. Свидетельство чиновным я отдам – это Жильцову нужно, тут я при деле, тут меня не тронут. А как вынесут тело в церкву да пойдёт весь этот свет за гробом – вот тогда дом на час обезлюдеет, и Жильцову будет не до лекаря, ему свет принимать, гостей чинных провожать, наследство стеречь. В той толчее один человек и пропадёт незаметно. Выйти со двора я выйду твоим ходом, для дворни, – за тобой не глядят. А Гриша пойдёт за гробом, в толпе, стеречь пустое место, где меня уже не будет.
– А как хватятся?
– К тому часу я уже ворочусь. – Глеб помолчал. – Мне до Северцева и назад – часа три, коли дашь провожатого, что дорогу знает. Дашь?