Литмир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

– Дам. – Демьян не спрашивал больше ничего, приученный не лезть, куда не велено. – Того же северцевского, что нас свёл, – он теперь у нашей калитки по ночам трётся, ждёт от тебя знака. Он и доведёт скрытно, дворами. Только, барин. – Он придержал Глеба за рукав, и в стёртом солдатском лице проступила та прямая тревога, что заменяла ему уговоры. – В волчье логово один пойдёшь. Без меня, без ножа, без крыши. Спасённый мальчонка тебя, может, и покроет, да ведь у князя за спиной вся его псарня, а в псарне той – помнишь, Влас? Тот, что тебя по узлу срисовал. Ступишь не так – и не вынесешь оттуда головы.

– Знаю, – сказал Глеб. – Оттого и пойду сам. Такое через посыльного не решают. Северцев хочет прочесть меня в глаза, как я его читал. Пусть читает. Мне тоже надо в глаза ему поглядеть, прежде чем связать себя с ним одной верёвкой.

Демьян хотел ещё что-то сказать поперёк, да вместо слов зашёлся вдруг глухим нутряным кашлем, согнулся, придавил ладонью левый бок, под рёбра, где когда-то лёг шов. Глеб положил ему руку на лоб раньше, чем подумал. Горячо. Не жар ещё, но подходит. Ночные вылазки по морозу, застуженная кровь, ослабшее без селезёнки нутро, что теперь всякую хворь пускало в себя без спроса, – всё разом припомнилось телу старого солдата, что три месяца тащил на себе вдвое против здорового. «После, – сказал себе Глеб, отнимая руку. – Ворочусь – возьмусь за него всерьёз, отпою, отлежу». И сам не поверил своему «после»: сколько уж их было, отложенных до часа, который всё не приходил.

– Здоров ли, солдат?

– Здоров, барин. – Демьян разогнулся, отёр рот. – Кашель – к морозу, у меня к погоде всё нутро вещун. Иди уж, не гляди на меня. Тебе к волку идти, не мне.

Глеб глянул на него ещё раз, отметил серую тень под глазами, отметил и придавил в себе то, что поднялось, – не эхо, своё, куда хуже эха. Он не сказал вслух того, что тревожило его самого крепче Власа и крепче княжьих ножей. Что в логово Северцева он понесёт не только свою голову. Понесёт в себе холодного – Гаврилу, князеву мёртвую руку, что рвался в те стены как домой уже с порога чужого проулка. А там, в родных своих стенах, среди людей, что знали его живым, холодный мог рвануться так, что никаким ремеслом не удержать. Глеб шёл к Северцеву с ножом за пазухой, которого не вынимал, – с ножом, что мог сам, без спросу, повернуться в руке.

***

Отпевали и выносили на третий день.

Три дня дом жил чужой, огромной, чинной смертью. Тянулись в ворота возки и сани, шли, снимая шапки, чиновные, съезжались Дома – не столько горевать, сколько отметиться, что были, поклониться пустому месту, где стоял тот, под кем ходили. Глеб эти дни держался при деле, на виду, законным лекарем: свидетельствовал прибывшим из приказа, что его сиятельство отошёл от застарелой грудной болезни, без чужой руки, – и всякий раз, выговаривая эту казённую правду, ловил себя на её кривой изнанке, потому что чужая рука тут была, и не одна, только не та, какую ищут приказные, а та, что сидела у самого свидетеля под рёбрами и в последнюю ночь чуть не свела старика сама. Он свидетельствовал, и ему верили. Мёртвый волк лежал в открытом гробу, парадный, восковой, при всех своих орденах, и на сером лице его застыло то отсутствующее величие, какое смерть дарит и добрым, и злым без разбору.

А ещё эти три дня Глеб краем глаза держал Жильцова – и видел, что ходок не сидит сложа руки, как хотел бы казаться. Скорбный управляющий меж панихид успевал иное: выносил из канцлерова кабинета связку за связкой бумаг под свой замок; дважды посылал верхового за реку, в сторону глухой заводи, и всадник возвращался под утро, мёрзлый, запалённый. Кольцо, у которого сорвалось завещание, уже перекладывало руки на другой лад – тихо, споро, наперёд. Глеб не знал ещё, на какой именно, и от этого незнания под ложечкой стыло у него вернее, чем от Радима за воротами. Своё «нет» волк успел сказать. Да только «нет» сказанное грабёж не отменяет, а лишь заставляет вора зайти с другого краю.

На третий день ударили в вынос. Гроб подняли на плечи, понесли из дома в домовую церкву, и за ним хлынул весь набившийся в дом свет – чёрной, медленной, воющей рекой, со свечами, с пением, с той давящей торжественной теснотой, в какой человек человека не разбирает. Дом за спиной процессии разом обезлюдел и оглох. Вот он, тот час.

Гришу подхватило и понесло рекой к церкве – он ещё оглядывался, искал глазами лекаря, но лекаря затёрло в чёрной гуще, и соглядатай, стиснутый чужими локтями, поплыл вперёд стеречь то место, где Глеба уже не было. А Глеб, пятясь из толпы, ушёл боком, тенью вдоль стены, в пустые задние сени, где ждал его Демьян с тулупом простого покроя да с шапкой, надвинув которую по брови, канцлеров лекарь делался неотличим от любого дворового, каких в такой день по двору сновали сотни. Калитка для дворни стояла отворённой – в неё носили дрова, воду, снедь для поминального стола. В неё Глеб и вышел, ссутулясь, с пустой корзиной под мышкой, мимо занятого караула, которому в этой суете было не до ещё одного согнутого мужика с корзиной. За углом, в глухом заснеженном проулке, отделился от стены закутанный человек, мазнул по Глебу быстрым цепким взглядом, коротко кивнул – и пошёл вперёд, не оборачиваясь, ходко, дворами. Глеб двинулся следом.

Северцевский вёл его долго и путано, чужими задворками, глухими проулками, через какой-то пустырь, через лаз в заборе, ни разу не выйдя на людную улицу. Вёл, как водят тех, за кем могут следить, – проверяя на поворотах, петляя. И всё это время в Глебе, с каждым шагом в сторону северцевского дома, поднимался холодный.

Он поднимался не паникой, как огневик, не голодом крови. Он поднимался узнаванием и тихой, тягостной радостью. «Наши места, – слышал Глеб в себе без слов, тем стылым внутренним ходом, что был не его. – Тут заводь, а за ней Кузнечная слобода. Помню. По этому проулку я хаживал затемно, когда князь слал по делу. Домой идём. Наконец-то домой». И ноги Глеба, чужой уверенной памятью, начинали знать дорогу прежде провожатого – он ловил себя на том, что на развилке готов шагнуть верно, не дожидаясь, и осаживал себя силой, потому что человек, впервые идущий незнакомым двором, так не ходит, а тот, кто ходит, – выдаёт себя с головой.

Дом Северцева встал перед ними внезапно, из-за поворота – не парадным крыльцом со львами, к какому Глеба водили в тот раз лечить мальчонку, а глухой задней стеной, тёмной, длинной, казарменной. Провожатый свистнул коротко, по-птичьи, из тени отозвались, скрипнула низкая дверца в стене, и Глеба впустили внутрь – в тесноту, в тепло, в запах ружейного масла, кожи и мужского жилья, где не пахло ни ладаном, ни бабьим, ничем домашним. Повели тёмным переходом. И холодный в нём совсем перестал молчать, заметался, потянулся к каждой двери, к каждому голосу за стеной – домой, к своим, поздороваться, назваться. У одной низкой двери, из-за которой тянуло точильным визгом да мерным костяным стуком, холодный дёрнул его сильнее всего, к своему. Там, знал Глеб чужой памятью, учили мальцов бить в кость и вязать тот самый узел; там стоял Влас, что в прошлый раз срисовал гаврилину вязку и обещал свидеться. Жив, при деле, за вершком дерева. Глеб прошёл мимо, не повернув головы, и унёс на спине его невидимый пока взгляд. А сам шёл, стиснув зубы, вцепившись всем оставшимся в себе в одно: я лекарь, я тут впервые, я не знаю этих стен. Держать лицо здесь было тяжелее, чем перед Радимовым чтением. Там читали снаружи. Тут выдать могло изнутри.

Его ввели в низкую горницу без образов – голый стол, две лавки, свеча, оружие по стенам. И к столу, из внутренней двери, вышел князь Аркадий Северцев.

Он был один, без ножей, как и обещал, в простом опашне поверх рубахи, и вблизи, при свече, Глеб разглядел то, чего не разобрал в прошлый раз, в горячке над умирающим мальчиком: волк устал. Не спал, извёлся, но не над сыном теперь – над той же паутиной, что не давала спать и Глебу. Он оглядел вошедшего лекаря с ног до головы, долго, молча, без злобы и без приязни, взглядом хозяина, что оценивает, годен ли в дело чужой инструмент.

1508
{"b":"982732","o":1}