– Не нравится мне это, барин, – сказал Демьян, ставя короб и не глядя на Глеба, уставившись в короб, чтобы со стороны разговор не читался. – Засадили вас в конуру при волке, одного, без меня. Я внизу, вы наверху, меж нами полдома канцлеровых глаз. Случись ночью что – я и не добегу.
– На то и засадили, – тихо сказал Глеб, перебирая бельё, будто принимает товар. – Чтоб не добежал. Чтоб я был один.
– Один. – Демьян сжал челюсти. – Вы это слово, барин, живёте по нему. Всё сами да сами. Дайте хоть мне быть при двери. Скажусь вашим при больном – кашу носить, ведро выносить, не барское дело, да мне честь вам плечо.
И Глеб, который и впрямь не умел просить и всю жизнь тащил сам, на миг чуть не согласился – так захотелось, чтоб у двери стоял свой. Но удержался. «Нельзя. Будет Демьян при мне – будет у канцлера на глазах, а у меня на севере Прохор, Таисья, осколок. Случись со мной что – кто-то должен остаться на ногах и вольным, чтоб упредить наших. Демьян – мой последний, кого нельзя класть в ту же яму со мной».
– Нет, – сказал он. – Ты мне нужен внизу. Вольным, на ногах, чтоб видеть дом со стороны, не из этой конуры. И случись беда – чтоб было кому добраться до севера прежде канцлеровых. Это важнее, чем стоять у моей двери. Понял?
Демьян понял – по-солдатски, не споря с приказом, хоть приказ был ему поперёк нутра.
– Понял, барин. – Он поднял опустевший короб. – Тогда вот что скажу. Я внизу глаз держу. И заметил: четвёртый день у наших ворот трётся новый человек. Тихий. По виду никто; стоит так, будто считает, кто входит да выходит. Не наших повадок. Я таких на рубеже видал – которые сперва смотрят, а после режут. Поберегитесь. Кто-то к этому дому приглядывается.
И ушёл с пустым коробом, оставив Глеба с этим – четвёртый день трётся тихий человек, – и слова эти легли холодком к тому, что он и так нёс под рёбрами.
А на пятую ночь, когда сердце уже держалось, к Глебу пробилась весточка.
Прислуга в доме канцлера менялась, но кухня есть кухня, и снизу, с провизией, наверх шли корзины, а в корзинах – мир. Доверенный мальчишка-поварёнок, из тех, кого Жильцов считал своими, а был он, оказывается, не только Жильцова, сунул Глебу вместе с миской склянку – будто лекарь требовал снадобья для его сиятельства. На склянке темнел красный сургуч.
Глеб дождался, пока канцлер уснёт, и при одной свече сломал сургуч. Внутри, поверх травяной трухи, лежал тугой комок бумаги, и рука была уже знакомая – острая, Ольгина. Он читал, и с каждым словом каморка у хозяйской постели делалась теснее.
«Твой тихий ловчий объявился снова. Из столицы он после Нижнего города не ушёл. Он бросил воду и кожевни и стал спрашивать в другом месте и о другом. Уже не о том, при ком вянет Сила. Он спрашивает теперь о молодом лекаре без диплома, что с осени поднялся из ниоткуда и вхож в большие дома: о том, кто резал мальчишку у Тверских, кто ходил к Хвощову, кого канцлер взял под крыло. Он сузил круг, Глеб. Он идёт уже не по слуху – он идёт по тебе. И мои люди не доискались, чей он. А это хуже всего: если сеть Зориных не знает имени, значит, за ним стоит тот, до кого мы не достаём. Берегись. И уходи из канцлерова дома, если ещё можешь».
Глеб дочитал и долго сидел, глядя сквозь приоткрытую дверь на спящего за стеной врага, чьё сердце он только что выходил, чью жизнь не смел отпустить под страхом своей. «Уходи, если ещё можешь. В том и беда, Ольга, что уже не могу. Меня привязали к этой постели бумагами, что пойдут сами, и золотой цепью. Ловчий сужает круг по мне – а я заперт в трёх шагах от чужого сердца, которое не вправе ни бросить, ни остановить. С одной стороны охотник, которого мне не встретить, потому что прикован. С другой – враг, которого мне не отпустить, потому что умру с ним. А посередине я – со своим даром и чужим голосом под рёбрами, в каморке у хозяйской постели, из которой нет хода ни вперёд, ни назад».
Он поднёс письмо к свече, подержал, пока острые Ольгины буквы не свернулись чёрным, и растёр пепел по блюдцу, к давешнему. А за стеной слабо, размеренно билось сердце, которое было теперь его собственным, – и где-то в спящем городе тихий человек с пустыми глазами сужал круг, шаг за шагом, к двери, за которой Глебу некуда было отступить.
Глава 15 На ловца
Две ночи после Ольгиной весточки Глеб прожил, как живёт часовой на посту, с которого нельзя сойти, – считая чужие удары сердца и свои невесёлые мысли.
Выходило отовсюду глухо. Бежать, как звала Ольга, он не мог: каморка у канцлеровой спальни держала его вернее замка, а бумаги, что «пойдут сами», держали крепче каморки. Встретить тихого ловчего лицом к лицу, как встретил бы на войне, он тоже не мог – не сходя с поста, не отлучаясь от падающего сердца, к которому был теперь привязан собственной шкурой. Сидеть и ждать, пока пустоглазый сузит круг до конца и однажды просто войдёт в эту дверь, – тем более. Глеб перебирал свои фигуры на доске и всякий раз приходил к одному: у него нет ни одной. Своих рук связали. Своих ног лишили.
Ответить Ольге он тоже не мог. Весточка шла к нему через кухню в одну сторону, под красным сургучом. Из каморки у хозяйской постели он теперь не выходил даже до Ставрова; записка оставляла бумажный след, а бумаг Глеб избегал. Так и легло её предупреждение мёртвым грузом: круг сужается, зовут бежать, а он не может ни уйти, ни ответить, ни позвать. Две ночи он ворочал это, слушая за стеной чужое слабое сердце, и злость на собственное бессилие была глуше и тяжелее всякой ярости. Он привык резать первым. Теперь его посадили в угол, где резать было нечем.
И тогда он стал считать чужие фигуры. У меня нет ни одной. Зато подо мной – самая тяжёлая фигура на всей доске. Канцлер. Тот, кто убил моего отца и держит меня под крылом, у кого Долговой приказ в кармане, и стража в кармане, и кое-кто повыше. Я не могу ударить ловчего своей рукой. Но я могу подвести под него руку канцлера. Я уже начал – подал ему чужого соглядатая в его водах. Волк сказал, что сам потянет за ниточку. Пусть он потянет ниточку в нужную мне сторону.
Расчёт был холодный и опасный, как всё в этом доме. Натравить Острожского на тихого ловчего – значит спустить на своего охотника зверя втрое крупнее. Но был у этого зверя один скверный норов, который мог Глеба погубить: канцлер не любил убивать то, что можно сперва допросить. А пустоглазый, взятый живым и развязавший язык под канцлеровыми мастерами, сказал бы одно: я искал того, кто чужую Силу в себе носит, и круг мой сошёлся на этом лекаре. И тогда волк, что нынче нянчит Глеба как зеницу ока, в один час понял бы, какое сокровище у него под боком, – и из спасителя Глеб стал бы добычей для самого канцлера. Мне нужно, чтоб ловчего согнали или убили. Не взяли живым. А канцлер первым делом захочет взять живым. По этому лезвию и придётся пройти.
Случай завести разговор представился на третье утро.
Острожский держался. Сердце, поенное боярышником, уложенное, разгруженное, осело в шаткое равновесие, и канцлер, отоспавшись по-настоящему впервые за месяцы, к утру был почти прежним волком – серым ещё, но с живым, цепким взглядом. Он позвал Глеба поговорить. Теперь лекарь был нужен ему шире собственного тела.
– Сядь, лекарь. – Он указал на табурет у постели, сам полусидя на высоких подушках, как Глеб его уложил. – Ты меня на ноги ставишь, это я чую. Дышу легче. Сплю. Давно так не спал. – Он усмехнулся краем серых губ. – За это, Глеб Андреич, проси чего хочешь. В пределах разума. Что тебе надо?
«Сам спросил. Только просить надо не для себя – для дела, и так, чтоб он не учуял, чьё это дело». Глеб не дал себе на лице ничего, кроме почтительной заминки.
– Мне, ваше сиятельство, для себя ничего не надо, – сказал он. – А вот покой ваш мне надобен, как воздух, – без него вся моя работа прахом. И покою вашему мешает одна вещь, про которую я докладывал Аникею Петровичу, да, видать, не дошло до вас в полной мере. Тот чужой ловчий, что в ваших водах рыбачил. Он не ушёл.