И Глеб понял, что доклад кончился и началось то, ради чего его на самом деле пустили в малые покои.
Он встал, подошёл, опустился на колено у кресла, взял канцлера за запястье – за это запястье, что он держал в ночь после бала, – и сразу, под пальцами, нашёл то, чего боялся. Пульс шёл не просто с перебоями. Он шёл с провалами: три удара, четыре – и пустота, длинная, страшная, в которую обрывалось сердце, прежде чем толкнуться снова. И под рёбрами у самого Глеба, отвечая, шевельнулся жилец – на саму близость смерти, на этот провал, в котором ему было сытно.
«Не дави. Знай его. – Глеб встретил рывок огневика, как встречал теперь, узнаванием. – Тихо. Это не твоя смерть. Это чужой старик, и его смерть мне нужнее тебе. Сиди». И жилец, узнанный, осел – а Глебу плеснуло в рот горьким, чужим, и он сглотнул эту цену не поморщившись, потому что руки в этот миг были заняты чужой жизнью.
– Ну? – повторил Острожский, глядя на него сверху, и в голосе впервые сквозь волка проступил тот человек, что боится. – Что молчишь? Плохо?
«Плохо. Сердце твоё, канцлер, не сдаёт – оно падает. Эти провалы пульса – оно уже спотыкается так, что однажды споткнётся и не встанет. Не через год. Может, через месяц. Может, нынче ночью. И вот теперь, когда оно у меня под пальцами падает, я должен решить за один удар то, на что мне отпустили целый том жизни: дать ему упасть – и я свободен от врага, но и мёртв сам, потому что без живого канцлера меня сожрут его псы; или удержать – и спасти того, кого пришёл погубить. Снова. Только теперь не на один вечер бала. Теперь – всерьёз».
– Плохо, ваше сиятельство, – сказал он вслух, тихо и прямо, потому что этому человеку, державшему его смерть и свою в одних руках, врать было нельзя. – Сердце ваше падает. И падать ему недолго. Тут уже не кнут на вечер. Тут нужно, чтоб я был при вас. Близко. Всегда.
И Острожский, услышав свой приговор, не побледнел и не дрогнул. Он только медленно сжал пальцы на руке Глеба – крепко, цепко, как хватается тонущий, – и сказал тихо, страшно, с той последней доверчивостью, что хуже всякой угрозы:
– Так будь при мне. Всегда. – Хватка стала железной. – Слышишь, мальчик? Теперь ты от меня не отойдёшь ни на шаг. Я тебя не из милости держал – я тебя про запас держал, чуял, на что сгодишься. Вот и сгодился. Моя жизнь теперь в твоих руках, вся, до последнего удара. – Он наклонился ближе, и в запавших глазах был и страх, и воля, и почти нежность, оттого совсем жуткое. – И запомни: пока бьётся моё сердце – ты при мне первый человек. А станет оно – ты со мной туда же. Я об этом позаботился. Так что молись, лекарь, за моё сердце пуще своего. Оно теперь и есть твоё.
***
В тот же день Глеба переселили. Не спросили, не объявили – к вечеру его скудные пожитки и лекарский короб перенесли из крыла, где он жил с Демьяном, наверх, в тесную каморку при самых покоях канцлера, за одну стену со спальней Острожского, дверь в дверь. Чтоб ночью, если прихватит, лекарь был тут же, в трёх шагах. Золотая клетка, в которой он жил последний месяц, ужалась до собачьей конуры у хозяйской постели – зато у самой постели.
Демьяна оставили внизу. И это была отдельная, холодная работа канцлера: разлучить, не разлучая. Десятник – единственная рука Глеба, единственный, кому он верил без оглядки, – остался за этажи отсюда, и видеться им теперь дозволялось урывками, под чужими глазами. Ловко. Не отнял Демьяна – отодвинул. Чтоб я был один при канцлере, без своего плеча за спиной, чтоб опереться было не на кого, кроме хозяина. Так привязывают вернее цепи.
Жильцов, провожая его в новую каморку, задержался на пороге и сказал то, ради чего, верно, и провожал сам – человек, что втянул Глеба в этот дом лаской, а теперь затягивал петлю той же мягкой рукой.
– Ты теперь, лекарь, при его сиятельстве неотлучно. Это милость, какой в этом доме не видал никто. – Он помолчал, и в гладком голосе прорезалось железо. – И это же удавка, говорю по-доброму, чтоб ты не тешился. Его сиятельство человек предусмотрительный. Велел передать тебе одно слово, без объяснений; ты сам поймёшь. Передаю: «Если со мной что станет внезапно – бумаги пойдут сами». – Жильцов чуть склонил голову. – Что за бумаги, я не знаю и знать не хочу. А ты, вижу по лицу, понял. Лечи его хорошо. Тебе теперь его смерть страшнее, чем ему самому.
И ушёл, мягко прикрыв дверь, а Глеб остался стоять с коробом в руках. «Бумаги пойдут сами. Он заготовил на случай своей смерти удар по мне: донос ли, что лекарь Калитин извёл канцлера, разоблаченье ли рода, а может, и про дар. Всё равно что. Умрёт он внезапно – и я покойник следом, даже рук не приложив. Вот и весь расчёт: чтоб я держал его жизнь за собственную шкуру, сшитую теперь с его сердцем. Он привязал мою жизнь к своему пульсу узлом, который развязывает только смерть. Его смерть».
Той же ночью Глеб начал лечить врага всерьёз – как не лечил ещё никого в обеих жизнях, потому что никого ещё не лечил, чтоб самому остаться в живых.
Падающее сердце – не уставшее. Уставшее можно подхлестнуть, и Глеб подхлёстывал его наперстянкой перед балом. Падающее подхлёстывать нельзя: гони его кнутом – и оно сорвётся в тот рваный трепет, после которого не возвращаются, тем вернее, чем сильнее гонишь. Тут нужен был не кнут. Тут нужен был покой, какого этот человек не знал тридцать лет, – и какого он, первый человек державы, не мог себе позволить, потому что покой видно, а слух о слабости убивает канцлера вернее всякой жабы.
И Глеб взялся за невозможное – дать ему покой так, чтоб никто не увидел. Уложил его полусидя на высоко взбитые подушки: при воде у лёгких так дышалось легче, и застоявшаяся кровь меньше давила сердце. Поднял ему ноги, согнал отёк. Боярышник стал ежедневным хлебом: густой отвар трижды в день, мягко поддерживающий измученный затвор. А наперстянку Глеб отмерял с тем ужасом, какого не знал прежде. Падающему сердцу её надо чуть, самую малость – лишь бы удержать ритм от провала, – и эта малость отделялась от смертельной теперь крупинкой, и крупинку эту он отвешивал сам, на своих весах, не доверяя никому. Лекарство и яд, спасение и смерть, и вся разница – в дрожании руки. Жилец над этой работой притихал: возня вокруг чужой жизни была ему скучна; он любил смерть скорую и яркую. Медленное, упрямое удержание над краем его не занимало. Глеб был тому почти рад.
К утру третьего дня сердце канцлера – неотступно поенное, уложенное, разгруженное – осело в шаткое, ненадёжное равновесие. Провалы пульса стали реже. Синева под ногтями отступила. Острожский задышал устойчивее и спал теперь настоящим сном, и во сне лицо у него делалось простым и старым, без всякой власти. Глеб купил ему время. Не год – но недели, может, месяц-другой, если беречь и не трясти. Время, и только. Сердце это было не вылечить; его можно было лишь держать на руках, на самом краю, боясь расплескать остаток сил.
И были минуты – глухие, предрассветные, когда он один сидел над спящим врагом, считая чужой пульс, – когда старая развилка возвращалась и спрашивала тихо. Спит. Сердце под пальцами. Убери боярышник, отмерь крупинкой больше, недогляди одну ночь – и он уйдёт во сне, тихо, и всякий скажет: жаба, годы, отмучился канцлер. Месть, какой ты хотел. Прямо сейчас, ничего не делая. Но теперь у этой развилки был другой ответ, и давала его не совесть, не жалость – голый расчёт. Умрёт он – пойдут бумаги, и я следом. Умрёт он сейчас – свора Северцева, травившая казначея и резавшая Демьяна, сожрёт всё канцлерово, и меня в первую голову, как канцлерова человека. Я пришёл за его смертью. А вышло, что его жизнь – единственное, что держит на плаву мою. Я нянчу врага из расчёта: мы тонем в одной воде, и пока он плывёт – плыву и я. Он поправлял спящему подушку; милосердия в этом не было, и оттого становилось только тяжелее.
Демьяна он за эти дни видел дважды, и оба раза урывком, на лестнице, под чужими глазами, какие были теперь повсюду. На четвёртый день десятник изловчился – поднялся наверх сам, неся короб с чистым бельём для лекаря, будто из прачечной, и Жильцовы люди пропустили солдата с бельём, не учуяв в нём ничего, кроме солдата с бельём. Минуту-другую им дали – не наедине, но вполголоса.