Артём поднял наконец лицо. Оно было мокрое и злое.
– А что бы я ему сказал, барин? Что живой? Так он бы обрадовался и повёз меня на подворье, и по дороге спросил бы, где я неделю жил. И я бы сказал. Я вру плохо, ты сам видал. – Он вытер нос рукавом. – А после к тебе пришли бы уже не шестеро.
Глеб сел на второй чурбак, потому что стоять было тяжело.
– Он тебя не злой, а по дороге бы спросил, – сказал он. – Вот про это и запомни. Не про то, что орден страшный. Про то, что добрый человек на службе делает то же, что злой, только вежливее.
– Я запомнил уже. – Артём помолчал. – Барин. Кузнецовы завтра уходят. Ты меня с ними отпусти.
– Отчего?
– Оттого, что покуда я тут, вас будут искать. Меня будут искать, а найдут вас. – Он сказал это как считают, не подымая голоса. – А с обозом я уйду, и через месяц я где-нибудь при монастырских, и меня нет.
Глеб долго смотрел на него.
Мальчишка был прав арифметически, и это была та самая арифметика, которой он сам учил Захара нынче утром. Отпустить его было выгодно.
– Нет, – сказал Глеб.
– Почему?
– Потому что тебя на первом же посту возьмут и спросят, где ты был. И ты скажешь, потому что ты врёшь плохо. И это будет не через месяц, а через три дня, и не в поле, а в клети, и мы про это даже не узнаем.
Артём открыл рот и закрыл.
– Ты у меня останешься, – сказал Глеб. – Не потому, что я тебя жалею. Ты у меня единственный человек, который знает орденское нутро изнутри и говорит правду. Такого не отпускают. – Он поднялся, опираясь на палку. – А ежели тебе от этого легче, считай, что я тебя держу из корысти. Так оно и есть, и я тебе не вру.
Мальчишка кивнул, шмыгнул и вдруг сказал вслед:
– Барин. Ты про посты на большаке кузнецу сказал. Это ведь я тебе перечислил.
– Ты.
– Стало быть, я нынче вам девять семей провёл, – сказал он. – Мимо.
Глеб остановился в дверях.
– Стало быть, провёл, – сказал он.
Это было первое, за что мальчишке в его жизни не было стыдно, и Глеб оставил его с этим одного.
***
Глеб просидел на завалинке до темноты.
С юга к нему ехало что-то, чего он не посылал и о чём не просил, и ехало оно под орденским именем, которого в орденских книгах не было. Догадаться, кто способен на такое, было нетрудно: в столице у него имелся ровно один человек с зоринской головой и с привычкой не спрашивать разрешения.
А орден начал искать эту перевозку раньше, чем Глеб узнал о её существовании.
– Захар! – позвал он, не оборачиваясь. – Сколько у нас верховых, годных на четыре дня пути?
– Двое, барин. Кони худые.
– Готовь обоих. И карту неси, ту, что углём.
Глава 20 Пепел
Марфина племянница вернулась из северного города в воскресенье вечером и рассказала то, что слышала, а слышала она много, потому что бабы на торгу говорят громко.
– На подворье жгут, – сказала она.
– Кого жгут? – спросил Захар.
– Не кого, а что. Бумаги жгут. Третий день во дворе костёр, и монах при нём стоит с батогом, чтоб никто не подходил. Бабы говорят: столько дыма, будто дом горит, а это они книги палят.
Глеб отложил ложку.
– Что ещё говорят?
– Что приезжие какие-то. Шестеро конных были, после ещё двое. Приказного нашего в среду свезли, а куда – не сказывают.
– Свезли или уехал?
– Свезли, барин. Люди видали: посадили в возок, при нём двое, и рук ему не вязали, а всё одно посадили. – Племянница подумала. – И ещё говорят, что новый приехал.
***
Пакет пришёл через два дня, под вечер, и привёз его не гонец, а мужик, что шёл с богомольцами и взял за это полтину ещё в Твери.
Внутри лежало три вещи. Письмо – четвертушка, исписанная мелко, орденским уставом, без обращения в начале и без «покорнейше» в конце. Лист имён – сорок с лишним, столбцом, и против каждого помета: чин, подворье, чем взят. И лист, исписанный до половины и подписанный внизу, – тот самый, ради которого всё и посылалось.
Глеб читал у окна, на последнем свету, и дочитал дважды.
«Меня записали в книгу на тверском мосту, чин и имя, – писал Печатник. – Стало быть, обратной дороги мне нет и беречь бумагу больше незачем. Оттого пишу вам то, чего месяц назад не написал бы».
– Кривая, – позвал Глеб. – Поди сюда. Тут по твоей части.
Аглая пришла, села к огню и слушала, как он читает вслух.
«У нас в ордене третью неделю жгут бумагу. И жгут не как обычно».
Аглая подобралась.
«Обыкновенно у нас жгут по описи. Есть срок хранения: дознания держат семь лет, донесения три года, после сводят в опись и палят при двух свидетелях. Дело житейское. А нынче палят без описи.»
– Что это значит? – спросил Захар.
– Это значит, что кто-то велел жечь так, чтоб после нельзя было сказать, что именно сожгли, – проговорила Аглая, не дожидаясь строки. – При мне так палили дважды, и оба раза после этого кого-нибудь не стало.
Глеб дошёл до числа.
– С какого числа? – спросила Аглая.
– С двадцать первого, – сказал он. – Он пишет, что запомнил: двадцать первого пришла бумага из уезда, и в тот же день начали.
Глеб посчитал.
Двадцать первого. Через одиннадцать дней после того, как его прошение ушло с богомольцами в обитель.
– Сколько идёт письмо до обители?
– Богомольцы шли неделю.
– А ответ обители в правление?
– А это уж как настоятель решит, – сказала Аглая. – Ежели дело простое – день. Ежели дело ему не понравилось – он сперва спросит у тех, кто вклад делал.
Глеб посидел, глядя в огонь.
– Он спросил, – сказал он.
***
Аглая слушала, покуда Глеб выкладывал ей всё сызнова, по порядку, и не перебила ни разу.
Она выслушала про извещение из уездного суда, про Свиридова, про семь выписок у маклера, про Прокофия Ильича и девятнадцать дел, про синодик и про прошение о поминовении.
Когда Глеб кончил, старуха некоторое время молчала.
– Ты понимаешь, что ты сделал? – спросила она наконец.
– Я подал прошение.
– Ты подал прошение в обитель, где триста лет держат книгу, о которой не знает орден. – Аглая потёрла лицо сухой ладонью. – Настоятель прочёл и понял, что ему принесли бумагу, от которой у него будет беда: он двенадцать лет принимал вклады за упокой родов, которые, оказывается, не все пресеклись. Он испугался и написал не вам, а тем, кто вклады носил. А те прочли – и в тот же день начали жечь у себя.
– Отчего у себя? Книга-то в обители.
– Оттого, что книгу в обители жечь нельзя, – сказала Аглая. – Она вкладная, она в описи, за неё отвечает братия. А вот у себя они жгут всё, что к ней ведёт: с какого числа кто носил вклады, кто заверял бумаги из правления, чьей рукой писаны сопроводительные. – Она поглядела на Глеба. – Они рвут нитки, боярин. Книгу они сохранят, потому что без неё им триста лет работы не пересобрать. А всё, что показывает дорогу к книге, они нынче палят.
– Стало быть, я их поторопил.
– Ты их напугал, – сказала Аглая. – А это, боярич, за двадцать лет при мне случилось впервые.
***
Утром Глеб собрал всех, кто был, и положил письмо на стол.
– Слушайте, – сказал он. – У нас переменилось.
Он положил на стол уголь.
– Я думал, у нас двадцать дней до суда и одна задача: успеть добыть отписку из обители. Оказалось, задач две, и вторая важнее.
– Какая? – спросил Захар.
– Люди, – сказал Глеб. – В ордене третью неделю жгут бумаги без описи. Это делают руками. Кто-то носит охапки, кто-то стоит при костре, кто-то ведёт счёт, чего не хватает. И всякий из этих людей нынче видит своими глазами, что орден жжёт свои же книги и не объясняет зачем.
Аглая кивнула.
– Верно.
– «У нас в ордене люди простые, – прочёл Глеб. – Служка, писчий, ключник. Они не философы, они за жалованье. Но когда человеку двенадцать лет говорят, что он служит порядку, а после при нём три недели палят порядок в костре, у него в голове заводится вопрос.»