Литмир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

Артём поднял наконец лицо. Оно было мокрое и злое.

– А что бы я ему сказал, барин? Что живой? Так он бы обрадовался и повёз меня на подворье, и по дороге спросил бы, где я неделю жил. И я бы сказал. Я вру плохо, ты сам видал. – Он вытер нос рукавом. – А после к тебе пришли бы уже не шестеро.

Глеб сел на второй чурбак, потому что стоять было тяжело.

– Он тебя не злой, а по дороге бы спросил, – сказал он. – Вот про это и запомни. Не про то, что орден страшный. Про то, что добрый человек на службе делает то же, что злой, только вежливее.

– Я запомнил уже. – Артём помолчал. – Барин. Кузнецовы завтра уходят. Ты меня с ними отпусти.

– Отчего?

– Оттого, что покуда я тут, вас будут искать. Меня будут искать, а найдут вас. – Он сказал это как считают, не подымая голоса. – А с обозом я уйду, и через месяц я где-нибудь при монастырских, и меня нет.

Глеб долго смотрел на него.

Мальчишка был прав арифметически, и это была та самая арифметика, которой он сам учил Захара нынче утром. Отпустить его было выгодно.

– Нет, – сказал Глеб.

– Почему?

– Потому что тебя на первом же посту возьмут и спросят, где ты был. И ты скажешь, потому что ты врёшь плохо. И это будет не через месяц, а через три дня, и не в поле, а в клети, и мы про это даже не узнаем.

Артём открыл рот и закрыл.

– Ты у меня останешься, – сказал Глеб. – Не потому, что я тебя жалею. Ты у меня единственный человек, который знает орденское нутро изнутри и говорит правду. Такого не отпускают. – Он поднялся, опираясь на палку. – А ежели тебе от этого легче, считай, что я тебя держу из корысти. Так оно и есть, и я тебе не вру.

Мальчишка кивнул, шмыгнул и вдруг сказал вслед:

– Барин. Ты про посты на большаке кузнецу сказал. Это ведь я тебе перечислил.

– Ты.

– Стало быть, я нынче вам девять семей провёл, – сказал он. – Мимо.

Глеб остановился в дверях.

– Стало быть, провёл, – сказал он.

Это было первое, за что мальчишке в его жизни не было стыдно, и Глеб оставил его с этим одного.

***

Глеб просидел на завалинке до темноты.

С юга к нему ехало что-то, чего он не посылал и о чём не просил, и ехало оно под орденским именем, которого в орденских книгах не было. Догадаться, кто способен на такое, было нетрудно: в столице у него имелся ровно один человек с зоринской головой и с привычкой не спрашивать разрешения.

А орден начал искать эту перевозку раньше, чем Глеб узнал о её существовании.

– Захар! – позвал он, не оборачиваясь. – Сколько у нас верховых, годных на четыре дня пути?

– Двое, барин. Кони худые.

– Готовь обоих. И карту неси, ту, что углём.

Глава 20 Пепел

Марфина племянница вернулась из северного города в воскресенье вечером и рассказала то, что слышала, а слышала она много, потому что бабы на торгу говорят громко.

– На подворье жгут, – сказала она.

– Кого жгут? – спросил Захар.

– Не кого, а что. Бумаги жгут. Третий день во дворе костёр, и монах при нём стоит с батогом, чтоб никто не подходил. Бабы говорят: столько дыма, будто дом горит, а это они книги палят.

Глеб отложил ложку.

– Что ещё говорят?

– Что приезжие какие-то. Шестеро конных были, после ещё двое. Приказного нашего в среду свезли, а куда – не сказывают.

– Свезли или уехал?

– Свезли, барин. Люди видали: посадили в возок, при нём двое, и рук ему не вязали, а всё одно посадили. – Племянница подумала. – И ещё говорят, что новый приехал.

***

Пакет пришёл через два дня, под вечер, и привёз его не гонец, а мужик, что шёл с богомольцами и взял за это полтину ещё в Твери.

Внутри лежало три вещи. Письмо – четвертушка, исписанная мелко, орденским уставом, без обращения в начале и без «покорнейше» в конце. Лист имён – сорок с лишним, столбцом, и против каждого помета: чин, подворье, чем взят. И лист, исписанный до половины и подписанный внизу, – тот самый, ради которого всё и посылалось.

Глеб читал у окна, на последнем свету, и дочитал дважды.

«Меня записали в книгу на тверском мосту, чин и имя, – писал Печатник. – Стало быть, обратной дороги мне нет и беречь бумагу больше незачем. Оттого пишу вам то, чего месяц назад не написал бы».

– Кривая, – позвал Глеб. – Поди сюда. Тут по твоей части.

Аглая пришла, села к огню и слушала, как он читает вслух.

«У нас в ордене третью неделю жгут бумагу. И жгут не как обычно».

Аглая подобралась.

«Обыкновенно у нас жгут по описи. Есть срок хранения: дознания держат семь лет, донесения три года, после сводят в опись и палят при двух свидетелях. Дело житейское. А нынче палят без описи.»

– Что это значит? – спросил Захар.

– Это значит, что кто-то велел жечь так, чтоб после нельзя было сказать, что именно сожгли, – проговорила Аглая, не дожидаясь строки. – При мне так палили дважды, и оба раза после этого кого-нибудь не стало.

Глеб дошёл до числа.

– С какого числа? – спросила Аглая.

– С двадцать первого, – сказал он. – Он пишет, что запомнил: двадцать первого пришла бумага из уезда, и в тот же день начали.

Глеб посчитал.

Двадцать первого. Через одиннадцать дней после того, как его прошение ушло с богомольцами в обитель.

– Сколько идёт письмо до обители?

– Богомольцы шли неделю.

– А ответ обители в правление?

– А это уж как настоятель решит, – сказала Аглая. – Ежели дело простое – день. Ежели дело ему не понравилось – он сперва спросит у тех, кто вклад делал.

Глеб посидел, глядя в огонь.

– Он спросил, – сказал он.

***

Аглая слушала, покуда Глеб выкладывал ей всё сызнова, по порядку, и не перебила ни разу.

Она выслушала про извещение из уездного суда, про Свиридова, про семь выписок у маклера, про Прокофия Ильича и девятнадцать дел, про синодик и про прошение о поминовении.

Когда Глеб кончил, старуха некоторое время молчала.

– Ты понимаешь, что ты сделал? – спросила она наконец.

– Я подал прошение.

– Ты подал прошение в обитель, где триста лет держат книгу, о которой не знает орден. – Аглая потёрла лицо сухой ладонью. – Настоятель прочёл и понял, что ему принесли бумагу, от которой у него будет беда: он двенадцать лет принимал вклады за упокой родов, которые, оказывается, не все пресеклись. Он испугался и написал не вам, а тем, кто вклады носил. А те прочли – и в тот же день начали жечь у себя.

– Отчего у себя? Книга-то в обители.

– Оттого, что книгу в обители жечь нельзя, – сказала Аглая. – Она вкладная, она в описи, за неё отвечает братия. А вот у себя они жгут всё, что к ней ведёт: с какого числа кто носил вклады, кто заверял бумаги из правления, чьей рукой писаны сопроводительные. – Она поглядела на Глеба. – Они рвут нитки, боярин. Книгу они сохранят, потому что без неё им триста лет работы не пересобрать. А всё, что показывает дорогу к книге, они нынче палят.

– Стало быть, я их поторопил.

– Ты их напугал, – сказала Аглая. – А это, боярич, за двадцать лет при мне случилось впервые.

***

Утром Глеб собрал всех, кто был, и положил письмо на стол.

– Слушайте, – сказал он. – У нас переменилось.

Он положил на стол уголь.

– Я думал, у нас двадцать дней до суда и одна задача: успеть добыть отписку из обители. Оказалось, задач две, и вторая важнее.

– Какая? – спросил Захар.

– Люди, – сказал Глеб. – В ордене третью неделю жгут бумаги без описи. Это делают руками. Кто-то носит охапки, кто-то стоит при костре, кто-то ведёт счёт, чего не хватает. И всякий из этих людей нынче видит своими глазами, что орден жжёт свои же книги и не объясняет зачем.

Аглая кивнула.

– Верно.

– «У нас в ордене люди простые, – прочёл Глеб. – Служка, писчий, ключник. Они не философы, они за жалованье. Но когда человеку двенадцать лет говорят, что он служит порядку, а после при нём три недели палят порядок в костре, у него в голове заводится вопрос.»

1575
{"b":"982732","o":1}