Глеб вышел на крыльцо и дальше не пошёл, потому что дальше начиналась черта.
– Боярин Калитин?
– Он самый.
– Пятого дня с ближнего гребня не воротился наш послушник. Мальчишка, восемнадцати лет, в сером. Нам велено спросить по округе и осмотреть, где след.
– Спрашивайте, – сказал Глеб. – Двор открыт, изба общая, люди на работе. Осматривайте, коли надо, только в подпол не лазьте.
Старший поглядел на него, оценивая, отчего в подпол нельзя, и решил, видимо, что там солонина.
– А отчего в подпол нельзя?
– Оттого, что там мой дом кончается и начинается моя земля, – сказал Глеб. – В избу пущу, а под избу нет. Хотите под избу – везите бумагу с печатью, и я вам сам крышку подниму.
Бумаги у них не было. Они и не за тем ехали.
Мёртвая нога под ним потянула вниз, тяжело, и он переступил, перенося вес на здоровую.
Их пустили ходить.
Они ходили полдня. Заглянули в общую избу, в клети, в баню, поговорили с мужиками, и мужики отвечали им охотно и много, потому что мужикам было что рассказать. Всю неделю по слободе шло, что боярич поймал орденского глаза и не убил, а после мальчишка сбежал и его не искали. Половина уверяла, что мальчишку отпустили за ворота с хлебом. Другая половина – что он сам сбёг ночью, испугавшись, и что видели, как он шёл к гребню. Третьи говорили обе версии подряд, не замечая, что одно другому мешает.
Глеб сидел на завалинке и слушал издали, как его двор своими собственными ртами рассказывает орденским ровно то, что нужно.
Никто не врал. Всякий говорил то, что слышал, а слышал он то, что вторую неделю говорили при воде, при дровах и при открытых сенях.
Старший подошёл к нему уже под вечер, недовольный и усталый.
– Врут твои, – сказал он.
– Мои не врут. Мои болтают. Это разное.
– Мальчишку видели у тебя в избе.
– Видели, – согласился Глеб. – Я его два дня кормил. Он мне сказал, что с гребня, что мёрз и что его прислали считать мои ворота. Я его накормил и отпустил, потому что мне восемнадцатилетних вешать не за что, а держать при себе орденского – себе дороже. Куда он делся после – не знаю. Хочешь, скажу, где я бы его искал?
– Ну?
– На дороге к северному городу, в канаве. – Глеб не отвёл глаз. – Он мне сказал, что его к вам за провинность сослали на гребень и что приказный ваш лютой. Мальчишка, у которого впереди розги, до подворья не идёт. Он идёт куда угодно, только не туда. А одному в поле в оттепель, без хлеба и без огня, много не надо.
Старший постоял, пожевал губами и записал.
Кузнец подошёл к крыльцу, когда орденские уже седлали.
– Малец дышит, – сказал он. – Третью ночь пережил. Кашляет мокро, спит.
– Хорошо.
– Мы завтра уходим.
– Знаю.
Они помолчали. За спиной у кузнеца стояли двое его, и дальше, у изб, укладывали на телеги узлы, и было видно, что уходит не девять дворов, а больше: к ним прибились ещё три или четыре, из тех, кому надоело сидеть под чужой бедой.
Кузнец потоптался. Ему было тяжело, и Глеб не стал ему помогать.
– Ты вот что, боярич, – сказал он наконец, глядя в сторону. – Ты мне скажи, куда идти. Ты тут сидишь безвыездно, ты дороги знаешь, а я к городу два раза в жизни ездил, и оба с обозом. Скажешь – и разойдёмся, и я тебе больше слова поперёк не скажу.
– Скажу. Не ходите большаком.
– Как это не большаком? Там гати нет, там низом. Мы с бабами, с малыми.
– Оттого и говорю. – Глеб подался вперёд, опираясь на палку. – По большаку от Никольского и до северного города нынче стоят их посты, шесть либо восемь, и не потому, что вас ждут, а потому, что весна и по весне на дорогах шатается народ. Всякий, кто идёт с узлами и без бумаги, для поста добыча: у него нет пашпорта, значит, он беглый, а беглых нынче ставят на работы при подворье, и баб отдельно, и малых отдельно. Ты пройдёшь тридцать вёрст и станешь при том самом ордене, от которого уходишь, только уже без права уйти.
– А ты почём знаешь, где у них посты?
Глеб не ответил.
Он знал это со слов Артёма и знал точнее, чем ему хотелось бы: мальчишка перечислил их по пальцам, и Захар записал за ним углём на доске, и доска стояла в горнице.
– Есть старая гать, – сказал Глеб. – Пять вёрст лишку, и она сырая, и телегу придётся тащить. Зато выходит она у монастырских выселок, а там вас никто не спросит, потому что там своих беглых по три двора на версту. Пойдёте гатью – дойдёте. Пойдёте большаком – не дойдёте.
Кузнец слушал, наклонив голову, и Глеб видел, как в нём борется то же, что борется во всяком мужике, которому боярин объясняет, как ему идти со своей бабой.
– Ты нас на гать сгоняешь, чтоб мы завязли и воротились, – сказал кузнец.
– Ты дурак, – сказал Глеб устало. – Я тебя две ночи назад учил над паром сына держать. Мне тебя не надо возвращать. Мне надо, чтоб ты дошёл.
– Отчего это тебе надо?
– Оттого, что через месяц по всему краю станут спрашивать, что за человек сидит на калитинском дворе. И мне надобно, чтоб девять семей, ушедших от меня, отвечали на это, что боярич им дал дорогу, а не что боярич загнал их под орденские посты.
Кузнец распрямился.
– Вот теперь верю, – сказал он почти весело. – А то всё «дойди» да «дойди». Расчёт – это я понимаю. Расчёту верю. – Он сплюнул. – Гатью пойдём.
Он ушёл к телегам, и Глеб остался сидеть.
Под рёбрами было тихо.
Он поймал себя на том, что сказал правду про расчёт не потому, что она была правдой, а потому, что человеку с расчётом было легче поверить. И что вышло это у него само, без всякого труда, как выходит привычное.
«Верно, – мог бы сказать холодный. – Так и надо».
Холодный ничего не сказал.
Он молчал вторую неделю, с того самого вечера, как Глеб решил не трогать Игната, и в этом молчании было согласие такое полное, что спорить стало не с кем.
Аглая, сидевшая тут же на завалинке с прялкой, повернула к нему кривое лицо.
– Ты его нынче не для пользы отправил, – сказала она. – Ты его отправил, чтоб дошёл.
– Одно другому не мешает.
– Оно-то не мешает. – Она послюнила нитку. – Только ты соврал ему в ту сторону, где правда была лучше. Прежде ты так не делал. Прежде ты правдой бил, у тебя это ловчее всего выходило.
Глеб не ответил.
Орденские выехали за ворота, и старший, уже сидя в седле, придержал коня у крыльца.
– Ещё вопрос, боярин, коли позволишь.
– Спрашивай.
– С юга к вам перевозка не проходила?
Глеб не двинулся.
– Какая перевозка?
– Наша. Орденская, закрытая, при арестанте. – Старший глядел на него сверху, буднично, без подвоха. – По подворью третьего дня пошла бумага: справляться по всем заставам и дворам, не шла ли на север орденская перевозка, каких по столбцам не выписывали. Велено спрашивать всех, вот я и спрашиваю.
– Не проходила, – сказал Глеб.
Старший не тронул коня. Он достал книжицу, послюнил карандаш и записал, шевеля губами, и записывал долго.
– Что пишешь?
– Что спрашивал у боярина Калитина и что боярин Калитин сказал: не проходила. – Он спрятал книжицу. – Ты, боярин, не серчай. Я тебе не следователь, у меня и полномочий на тебя нету. Только бумага такая: спрошено у стольких-то, ответили так-то. Коли перевозка после объявится где поблизости, к тебе воротятся уже не я и не с вопросом. Это я тебе не грозя говорю, а чтоб ты знал, как оно у нас устроено.
– Я знаю, как у вас устроено.
– Оно и видно, – сказал старший без всякой насмешки и тронул коня.
***
Артёма Глеб нашёл в дровяной, за поленницей, куда его увела Марфа, как только со двора крикнули «конные».
Мальчишка сидел на чурбаке, обхватив колени, и не поднял головы.
– Уехали, – сказал Глеб.
– Я слышал. Я голос узнал. – Артём говорил в колени. – Который спрашивал – это не приказный, это Фалалей, десятник. Он не злой. Он меня прошлым летом от розог отбрехал, сказал, что я малой ещё.
– А ты сидел тут.
– Сидел.
– Отчего не вышел?