– Проезжайте, – сказал приказный, посыпав песком.
Мост они прошли шагом. Тверь встретила их запахом дыма, рыбы и подтаявшего навоза, и Никодим шёл рядом с подводой пешком, как ходят при арестанте старшие, и глядел прямо перед собой.
За городом, на пустой дороге, он влез обратно, лёг и сам протянул Кузьме руки.
– Вяжи.
– Погоди ты с этим. – Кузьма сглотнул. – Ты чего сделал-то?
– То, что нужно было. Вяжи, тебе говорю. Мы через час встретим встречных, и на подводе должен лежать связанный, а не гуляющий.
Кузьма связал. Рука у него ходила, и узел вышел плохой.
– Слушай меня внимательно, – сказал Никодим, укладываясь. – Я тебя не корю. Ты сделал ровно то, что делает всякий необученный: когда тебя прижали, ты добавил подробностей. Подробности – это то, чем ловят. Запомни на всю оставшуюся жизнь: коли не знаешь, отвечай короче, а не длиннее.
– Он тебя записал.
– Записал.
– В книгу. Чин и имя.
– Чин и имя, – спокойно подтвердил Никодим.
Кузьма шёл рядом с колесом и считал. Считать он выучился у Ольги, которая при нём вслух раскладывала сроки, и теперь это вышло само.
– Книга у него закроется в конце месяца, – сказал он. – После её сошлют в тверское присутствие, оттуда выписку в орденское подворье, потому что перевозка орденская. Это... это три недели. Ну, четыре.
– Три, – сказал Никодим. – До Твери выписки ходят исправно, тут дорога торная.
– Так у тебя же было полгода.
– Полгода у меня было вчера.
Никодим сказал это без всякого выражения, и оттого Кузьме стало холодно в спине.
– Из-за меня, – сказал он.
– Из-за тебя, – согласился Никодим. – И что теперь? Плакать станешь? Ты плачь, коли легчает, только колесо придерживай, тут колея.
Кузьма придержал колесо.
Они прошли шагов триста, и никто ничего не говорил.
Потом из подводы, из-за досок, вежливо сказали:
– Вы меня ему не показали, – сказали оттуда любезно, будто про погоду. – Верно сделали.
Кузьма вздрогнул. Он за три дня почти забыл, что там кто-то есть: ходок ехал молча, ел, что дадут, и просился наружу дважды в сутки, всегда в одни и те же часы.
– Ты помолчи, – сказал Кузьма.
– Отчего же. Я к тому, что понимаю цену. – Голос за досками не переменился. – Отворили бы – он увидал бы мужика в цепи, каких у него на мосту по десятку в месяц, отметил бы вычерк, и отцу святому не пришлось бы вписывать себя в книгу. Дёшево бы обошлось. А не отворили, потому что тот, кто меня видел, после пишет объяснение, отчего видел.
– И это объяснение ложится в ту же стопу, где лежат все, кто тобою интересуется, – сказал Никодим. – Через месяц-другой у них на столе сойдётся: тверской мост, орденская перевозка, лицо. И поедут они уже не за мной.
– А за мной, – согласился ходок. – Вот я и говорю: верно сделали.
В подводе помолчали.
– Стало быть, я и вправду дорог, – сказал ходок с тем же ровным удовольствием, с каким купец слышит цену выше ожидаемой. – Дороже, чем чужие полгода. Благодарствую. Я запомню.
– Ты бы лучше молчал и запоминал поменьше, – сказал Кузьма.
– А мне больше нечем заниматься, добрый человек, – отозвался ходок. – У вас руки, у вас дороги. У меня одна память, и та на цены.
– Я тебе вот что скажу, парень, – проговорил Никодим из-под рогожи, уже другим голосом, тише. – Ты не думай, будто ты у меня что-то отнял. Я эти полгода не берёг. Я их вёз, как ты везёшь мужика в подводе: до места. Место у меня одно – спросить твоего боярича то, чего я двадцать лет не могу спросить. Довезёшь меня до него живым – мне и трёх недель довольно. Не довезёшь – мне и года мало.
– Довезу, – сказал Кузьма.
– Тогда не реви и слушай сюда. Меня записали, стало быть, обратной дорогой мне уже не ехать, а это, между прочим, нам на пользу.
– Чем это на пользу?
– Тем, что человек, которому некуда возвращаться, перестаёт беречь бумагу, – сказал Никодим. – До нынешнего дня я вёз вас тихо и по правилам, чтоб через полгода уйти незамеченным. С нынешнего я могу выписывать всё, что мне вздумается, и на любое имя, покуда чин при мне не отняли. У нас впереди четыре заставы и один паром. Так вот, парень: на этих четырёх заставах мы поедем не тихо. Мы поедем нагло.
Кузьма ждал, что на том и кончится, а Никодим лежать не стал.
– Развяжи опять, – сказал он. – И достань из мешка доску и чернильницу. Покуда светло.
– Ты чего писать собрался?
– То, чего полгода не писал.
Он сел, привалившись к борту, положил доску на колени и стал писать, и писал долго, не подымая головы, и Кузьма шёл рядом с колесом и косился на него, потому что человек, которому осталось три недели, писал так, будто у него их триста.
К сумеркам он подал Кузьме три листа.
– Это письмо твоему бояричу. Это лист имён, сорок с лишним, всех, кого я знаю на северном подворье, и против каждого писано, чем его взяли. А это, – он придержал третий, – это не ему. Это им.
– Кому им?
– Тем сорока. – Никодим перечитал третий лист, обмакнул перо и подписался внизу, полным чином и полным именем, старательно, как подписывают то, за что после отвечают. – Тут писано, что на подворьях палят бумагу без описи, вопреки уставу, и что всякий, кто носил охапки к костру, тому свидетель. Спишут с него двадцать раз и разошлют по именам, а имена в том листе.
Кузьма поглядел на подпись и не сразу понял, а как понял, сел бы, кабы было куда.
– Так тебя же по ней и найдут.
– Найдут, – согласился Никодим. – Меня уже нашли, парень, нынче утром, на мосту, и записали каллиграфически. Разница только в том, что тогда меня записали они, а теперь я сам. – Он сложил листы вчетверо. – На первой же деревне отдашь богомольцам, которые идут на север, и дашь полтину, и скажешь, что от родни. Богомольцы дойдут раньше нас: они налегке, а мы с подводой и с арестантом.
– А коли не дойдут?
– Тогда я привезу это сам, – сказал Печатник. – Только я, парень, привезу это на месяц позже, а месяц у нас нынче дороже меня.
***
На севере в то же утро Глеб врал вслух.
Он делал это второй день и уже приноровился. Восковую памятку он держал под лавкой и в неё не заглядывал, потому что заглядывать было нельзя: человек, который проверяет себя по бумажке, говорит неровно.
Игнат носил воду с рассвета. Он проходил мимо крыльца дважды в четверть часа, и всякий раз, как он равнялся с сенями, Глеб чуть подымал голос.
– Захар, – сказал он. – Сколько мужиков нынче на валке?
– Восьмеро, барин.
– Мало. – Глеб поморщился. – Ставь двенадцать.
– Так нету двенадцати, барин. У нас годных всего...
– Ставь, сколько наберёшь, – перебил Глеб, и перебил громче, чем надо было, потому что коромысло было уже у крыльца. – И скажи бабам, чтоб не голосили. Знаю, что мука кончается. Кончится – поедем к монастырским, займём Христа ради, не впервой.
Коромысло прошло.
Захар постоял, глядя на боярича с той почтительной оторопью, с какой глядят на человека, который при тебе говорит неправду в пустоту.
– Мука у нас на месяц, барин, – сказал он тихо.
– Знаю.
– И годных мужиков сорок два.
– Знаю, Захар. – Глеб потёр колено. – Ты запомни другое. Когда я так говорю, ты мне не поправляй и лицом не делай. Ты сопи и соглашайся. А ежели кто спросит потом – ты и сам верь, что мука кончается. Тебе так легче будет.
Захар подумал.
– А коли мужики поверят да побегут?
– Вот это, – сказал Глеб, – и есть та цена, которую я плачу. – Он поглядел на слободу, где над крышами стоял утренний дым. – Я вторую неделю пугаю своих же голодом, которого нет, чтоб напугать чужого сытостью, которой у нас тоже нет. Кто-нибудь из-за этого уйдёт. Уже уходят.
Захар ничего не сказал и пошёл собирать двенадцать человек, которых не было.
***
На севере в тот же день искали Артёма.
Приехали шестеро, конные, при старшем, и это был не тот приезд, что по зиме: без возка без герба, без гладкого, без поклонов. Обычный орденский розыск по своему пропавшему.