На третий день, к полудню, они увидели тверские кровли и заставу перед мостом.
Тут стояли не рогатки, а будка, и при будке было людно: возы, богомольцы, мужик с телятами, две брички. Народ пропускали медленно и с записью в книгу.
– Худо, – сказал Никодим негромко. – Днём и с книгой. Ночью проще: ночью человек хочет спать и верит бумаге. Днём он хочет служить.
– Что делать?
– То же, что и на первой. Отвечать коротко и на то, о чём спросили. И про Клин – слово в слово, как сказал тогда. Не своими словами. Теми же.
– Я помню.
– Ты повтори мне.
Кузьма повторил.
– Годится, – сказал Никодим. – Только ты вчера у костра сказал «оставили у смотрителя», а на заставе говорил «у станционного смотрителя». Слышишь разницу? Он не услышит, а тот, кто читает две записи рядом, услышит. Говори длиннее: у станционного смотрителя. Всегда длиннее.
Подъехали.
Приказный оказался немолодой, плотный, в мундире, застёгнутом до горла, и стоял он не в будке, а на воздухе, заложив руки за спину, и глядел, как его люди работают. Такие Кузьме попадались в зоринской дворне раз в десять лет: человек, которому не лень.
– Стой. Чьи?
– Орденские, из столицы, с арестантом в северное подворье.
– Подорожную.
Кузьма подал.
Приказный взял бумагу двумя руками, отошёл на два шага к свету и стал читать не спеша, всю, от начала до конца, шевеля губами на именах. Дочитав, вернулся, поглядел на возчика, поглядел на Кузьму и на его пустой рукав.
– Ты орденский?
– Я служилый при перевозке.
– Чей?
– Зоринский, – сказал Кузьма, потому что врать тут было нельзя: его лицо и его рука были приметные, и в столице их знали.
– Зоринский, – повторил приказный.
Он не сказал больше ничего, но помолчал ровно столько, чтоб стало ясно: эта фамилия ему в нынешнем году уже попадалась, и попадалась в сводке, а не в поклонах. Потом достал книгу.
– Сколько вас?
– Двое при возчике.
– По росписи трое.
– Третий занедужил в дороге. Мы его оставили в Клину, у станционного смотрителя.
Приказный записал. Перо у него было плохое, и он трижды окунал.
– В Клину, – сказал он, не подымая головы. – Как звать смотрителя?
Кузьма молчал полсекунды дольше, чем следовало.
Он не знал имени клинского смотрителя. Никакого клинского смотрителя не было, и Клин он назвал потому, что вспомнил, как через него проезжали, и что там были вербы у моста.
– Не упомню, – сказал он. – Мы его не спрашивали. Мы больного оставили и поехали, он записал в книгу и всё.
– Записал в книгу, – повторил приказный. – Стало быть, у него в книге и стоит.
– Стало быть, стоит.
Приказный отложил перо.
– А отчего же, – сказал он, – в подорожной у тебя третий не вычеркнут? Коли ты человека оставил в Клину, ты обязан был подать смотрителю бумагу, а он бы тебе на подорожной отметил и своей рукой подписал. Тут не отмечено.
Он поднял на Кузьму глаза, и в них не было ни злобы, ни торжества, а была спокойная служебная скука человека, который третий десяток лет ловит на этом самом месте.
– Открывай подводу, – сказал он. – Гляну арестанта, а после сядешь и напишешь мне всё это на бумаге. И поедешь, когда сойдётся.
Кузьма не двинулся.
Он стоял и слышал, как у него в ушах бьёт кровь, и понимал очень отчётливо и без всякого страха, что кончилось это ровно так, как Никодим и говорил: одна складная выдумка держится до второй заставы, и на второй её просят повторить, а он не повторил, он добавил. Про смотрителя добавил сам.
– Ну? – сказал приказный.
Из-под рогожи, тихо, для одного Кузьмы, Никодим сказал:
– Развяжи меня.
***
Кузьма подошёл к подводе с той стороны, где стоял возчик, и стал возиться с постромкой, будто поправляя. Рогожа была в полулокте от его лица.
– Он в книгу пишет, – сказал Кузьма, не разжимая губ.
– Слышу. Развяжи.
– А ежели ты...
– Ежели я, – согласился Никодим. – Верно думаешь. Тебе сейчас выбирать: либо он лезет под рогожу и находит там связанного орденского в чине и арестанта без вычерка, и тогда мы все трое ночуем в тверской яме и никуда больше не едем. Либо ты развязываешь человека, которого тебе велено везти связанным, и он идёт разговаривать. Третьего у тебя нет, а времени у тебя на счёт до десяти.
Кузьма не считал до десяти. Он сунул руку под рогожу и стал развязывать узел одной рукой, зубами придерживая свободный конец, и узел, который сам же вязал в столице на совесть, не шёл.
– Не рви, – сказал Никодим. – Тяни за короткий.
Узел разошёлся.
Никодим сел, сбросил рогожу, потёр запястья и полез с подводы наружу, и, покуда он слезал, Кузьма впервые увидел, как этот человек выпрямляется во весь рост.
Он вышел на свет и стал совсем другим.
Не громче и не выше. Просто ушла та неловкость, с какой он носил мирское, и осталось то, что было под ней: человек, который двенадцать лет приезжал на пепелище последним и при котором все стояли молча.
– Кто тут старший? – спросил он.
Приказный обернулся, и лицо у него поменялось прежде, чем он понял, на кого смотрит. Он смотрел на мирской кафтан, а слышал голос из другого места.
– Я. А ты кто таков?
Никодим вынул из-за пазухи не подорожную, а ту, вторую: узкий свиток с обгоревшим по краю сургучом, какой кладут на орденские грамоты, чтоб их нельзя было переписать набело.
– Грамота Печатника, – сказал он. – При мне, не поддельная. Читай с руки, забирать не дам.
Он подал не в руки, а держа перед собой.
Кузьма стоял и глядел на приказного, и видел, как у того медленно, по одной, отпускаются мышцы лица.
– Прощения прошу, – сказал приказный.
– Не проси, ты по службе. – Никодим убрал грамоту. – Ты правильно спросил про вычерк. Хвалю. Только знаешь, отчего у меня в подорожной третий не вычеркнут?
– Никак нет.
– Оттого, что третьего у меня не было. Я поехал вдвоём, а роспись писана на троих, потому что роспись пишут в столице люди, которые дорог не видели, и им всё равно, есть у меня третий или нет. – Никодим говорил скучно, как говорят вещь, надоевшую за двадцать лет. – А малый тебе про Клин наплёл, потому что малый мой, зоринский, взят в дорогу за одну руку и за молчание, и врать не обучен вовсе. Я ему велел на заставах говорить, что третий занедужил, чтоб не вдаваться. Он и понёс. Ты его на смотрителе поймал, молодец.
Приказный поглядел на Кузьму. Кузьма стоял, опустив глаза, и был в эту минуту искренне и до дна виноватым дураком, и играть ему для этого не пришлось.
– С арестантом чего? – спросил приказный уже иначе. – Глядеть-то будем?
– А ты хочешь? – спросил Никодим.
Тот помолчал.
– По уставу положено.
– По уставу положено, – согласился Никодим. – Ты вот что. Ты в книгу впиши, что перевозку осматривал орденский, что арестант при бумагах и что расхождение по числу людей объяснено на месте. Это правда, и это тебя выгородит, коли что. А в подводу не лезь. Не потому, что я тебе запрещаю: лезь, коли надо. А потому, что везу я его в северное подворье не для суда и не для острога, и тому, кто его в лицо видел, после придётся писать объяснение, отчего он видел. Мне-то что, я напишу. Тебе оно надо?
Приказный не был трусом. Он был человек, которому не лень, и на своём мосту он не боялся ни бояр, ни купцов.
Но он двадцать девять лет служил в месте, где всё держится на бумаге, и потому очень ясно понимал, что бывает с человеком, чьё имя стоит в объяснении рядом с чужим делом.
– Не надо, – сказал он.
– Вот и ладно.
– Только я тебя, отче, в книгу запишу. Чин и имя. Мне без этого нельзя, ты сам знаешь: осматривал орденский – какой орденский?
– Знаю, – сказал Никодим. – Пиши.
Он продиктовал сам: чин, имя, при какой перевозке. Приказный писал долго и хорошо, каллиграфически, как пишут люди, которым не лень, и трижды окунал плохое перо, и Кузьма стоял и глядел, как на бумагу ложатся буквы.