Глеб выпрямился, и только теперь почувствовал, что рубаха прилипла к спине, что руки начинают мелко дрожать – отходняк, всегда после, когда отпускает. Он разогнулся, перевёл дух.
– Жить будет, – сказал он. – Если рану держать в чистоте и менять повязку, как покажу. Дней десять полежит, окрепнет. Молодой, вытянет.
Ставров смотрел на него через постель, в дрожащем свете догорающих свечей. Старое лицо было мокрым – не от пота. Впервые старик смотрел без остатка настороженности, голо и потрясённо.
– Я полвека при лекарском деле, – сказал он тихо, хрипло. – Видел цирюльников, что рвут да пускают кровь. Видел цеховых, что по книгам латынь твердят, а больного боятся тронуть. Тебя такого – не видел. Ты режешь, как будто тебе сам Господь руку водит. И руки моешь от заразы, которой никто тут не знает. – Он покачал головой. – Кто тебя такому выучил, мальчик? Где? В какой такой войне?
Пришло время платить. Он спас барчука, как я обещал, – и теперь я ему должен. Не золотом. Правдой. Хоть какой-то. Я прошёл больше, чем проверку Аграфены. Я нашёл человека. Такому можно начать говорить – не всё, но начать.
– Расскажу, Корней Ильич, – сказал Глеб устало, садясь на край постели рядом со спящим мальчишкой. – Кое-что расскажу. Ты заслужил. Только не здесь и не сейчас – дай руки отмыть и дух перевести. – Он посмотрел на старика. – Скажу так, для начала: ты не ошибся, что я не простой лекарь. И ты не единственный в этом городе, у кого свой счёт к тем, кто наверху. Может, у нас с тобой счёт-то к одним и тем же людям.
Старик замер.
Внизу, в прихожей, хлопнула дверь, послышались торопливые шаги, голос – мужской, властный, – и заплаканный голос хозяйки в ответ. Кто-то приехал. Кто-то, перед кем оробела даже мать, всю ночь не отходившая от умирающего сына.
Ставров глянул на дверь, потом на Глеба, и в выцветших глазах мелькнула опаска.
– Это, надо думать, вернулся хозяин, – сказал он тихо. – Барин Тверской. – Он помолчал, прислушиваясь к голосу внизу. – Только голос не его. Этот голос я знаю. И тебе, мальчик, лучше бы пока не говорить, кто ты и откуда. Потому что человек, что поднимается сейчас по лестнице, – из этих. Из наверху.
Шаги были уже на лестнице.
Глава 3 Человек канцлера
Шаги на лестнице были неторопливые.
Это Глеб понял сразу, ещё не видя гостя. Человек, у которого сын или племянник при смерти, бежит через две ступени. А этот шёл размеренно – так ходит тот, кто никогда никуда не спешит, потому что мир сам его дожидается. «Не родня мальчишке. Родне не до степенности. Это кто-то, кому Митя – интерес. Уже плохо».
Он успел шепнуть Ставрову:
– Я подмастерье твой. Безымянный. Молчу, ты говоришь.
Старик едва заметно кивнул и встал так, чтобы заслонить Глеба плечом – сместить с первого взгляда на себя.
Гость вошёл.
Немолодой, лет пятидесяти, в дорогом, но неброском платье – без золота, без показухи, и оттого ещё дороже на вид. Лицо гладкое, спокойное, с безупречной любезностью, за которой не прочесть ничего. Глаза цепкие, быстрые – обежали комнату разом: спящий мальчик, окровавленное полотно в тазу, свечи, аптекарь, и при нём – незнакомый юнец с засученными рукавами и кровью на руках. Каждую мелочь гость подметил и сложил, по тому, как двинулся взгляд.
«Считает комнату, как я считаю больного. Профессионал. Не вельможа-болван, что видит только то, что под нос суют. Этот видит всё. С таким – только правду в мелочах, ложь учует».
– Корней Ильич, – сказал гость мягко, и в голосе была улыбка, не дошедшая до глаз. – Какая встреча. Не ждал застать тебя в этом доме. Ты ведь, помнится, к господам на дом не ходишь – годами не дозваться. А тут сам.
– Дело было спешное, Аникей Петрович, – отозвался Ставров, и Глеб уловил, чего стоило старику это спокойствие. – Мальчик умирал. Послали – пришёл. Лекарское дело не разбирает, чей дом.
– Умирал. – Аникей Петрович подошёл к постели, глянул на спящего Митю – без особого тепла, скорее оценивающе. – А теперь, гляжу, спит тихо. Стало быть, спасли. – Он перевёл взгляд на Глеба; взгляд вошёл мягко, до кости. – И спас, надо думать, не ты, Корней Ильич. Ты травник, ножом не работаешь. А тут резали. – Кивок на таз. – Это кто ж у нас такой? Новый подмастерье?
Глеб молчал, опустив глаза, как полагается подмастерью при господском разговоре. Но внутри работал быстро. Знает Ставрова годами – значит, при верхах давно, отслеживает аптекаря не первый день. Имя-отчество, степенность, цепкость, неброская дорогая одежда – это не вельможа. Это человек вельможи. Управляющий, доверенный, глаз и ухо при ком-то большом. И раз Ставров его боится – при ком именно, гадать недолго.
– Подмастерье, Аникей Петрович, – сказал Ставров. – С севера прибился, лекарскому учится. Руки, вижу, есть – дал ему резать, сам стар, глаза не те. Парень справился.
– С севера. – Аникей Петрович смаковал слово, не сводя с Глеба глаз. – Молод больно для такой работы. Я вон полостных резов на своём веку повидал – не всякий цеховой так чисто вскроет, как тут, гляжу, сделано. – Он наклонился над повязкой, не касаясь, рассматривая шов. – Стежок к стежку. Учёная рука. Подмастерья так не шьют, Корней Ильич. Подмастерья так и за десять лет не научаются.
Повисла тишина. Старик не нашёлся сразу, и Глеб почувствовал: ещё миг молчания – и эта пауза сама станет уликой. Аникей Петрович загонял аптекаря в угол вежливо, не повышая голоса, и наслаждался этим.
Глеб поднял глаза.
«Молчать дальше – проиграть. Он уже не верит в подмастерье. Тупое отрицание загонит глубже. Значит – сместить. Дать ему правду, но не ту, что опасна. Пусть схватит брошенную кость и думает, что докопался».
– Виноват, ваша милость, – сказал Глеб тихо, чуть запнувшись, как робеющий перед господином провинциал. – Корней Ильич меня покрывает, доброты ради. Не подмастерье я ему. Лекарь я, полевой, с северной границы. Цеха не кончал, грамоты лекарской не имею – оттого и пристал к аптекарю, без бумаги-то меня в столице к больному не подпустят. А резать умею – на войне выучился, там быстро учат или вовсе не учат. Корней Ильич пожалел, не выдал, что я без диплома работаю. Не серчайте на старика. Это я его упросил.
Он смешал правду с тем, что хотел показать: настоящий полевой лекарь без диплома, прибившийся к аптекарю из нужды. История цельная, проверяемая, скучная. Ничего про род, про Острожского, про то, зачем он на самом деле в столице.
Аникей Петрович слушал, склонив голову. И Глеб видел: версия легла. Не до конца, такой не верит до конца никому, но – правдоподобно, объяснимо, неопасно. Цепкий взгляд чуть смягчился: загадка получила разгадку, пусть и не всю.
– Полевой лекарь без диплома, – повторил Аникей Петрович. – Резал на границе. Это бывает. – Он выпрямился. – А скажи-ка, лекарь без диплома, как тебя звать?
– Глеб, ваша милость. – Имя он отдал без колебаний: само по себе оно ничего не стоило, мало ли Глебов. Фамилию придержал; гость пока не спросил.
– Глеб. – Аникей Петрович кивнул, будто заносил куда-то про себя. – Что ж, Глеб. Считай, тебе повезло: мальчишку ты вытащил. Уморил бы без диплома-то, без цеха – пошёл бы под суд, и аптекарь с тобой. А вытащил – другое дело. – Он помолчал, разглядывая Глеба заново, уже с новым, деловым интересом. – Вытащил ты его чисто. Очень чисто. Такие руки в столице на вес золота, диплом не диплом.
«Сменил гнев на интерес. Только что грозил судом, теперь прикидывает, на что я гожусь. Этот человек не злодей в лоб. Этот человек – приобретатель. Он всё, что видит, мерит: можно ли употребить с пользой. Я для него только что превратился из улики в товар. Опасно. Но и дверь – вот она, приоткрывается. Эта дверь наверх».
Глеб не торопился в эту дверь. Шагнуть слишком охотно – выдать, что он её ждал.
– Спасибо на добром слове, ваша милость, – сказал он, опустив глаза. – Я своё дело знаю. Больше ничего и не умею.
– Скромен. – Аникей Петрович чуть усмехнулся. – Это хорошо. Хвастливых лекарей я не люблю – хвастливый загубит и не покраснеет. – Он повернулся к Ставрову. – Корней Ильич, мальчик за раненым присмотрит до утра? Хозяйке скажи, я распоряжусь, чтоб накормили и положили. А утром, как рассветёт, – он снова глянул на Глеба, – зайди-ка ты, лекарь Глеб, по одному адресу. Есть разговор. Не пугайся, не под суд. Дело, на котором такие руки, как твои, могут заработать куда больше, чем у аптекаря на побегушках.