Литмир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

Он назвал улицу и дом – Глеб запомнил с первого раза – и, не прощаясь особо, вышел так же неторопливо, как вошёл. Шаги удалились по лестнице, размеренные, неспешные.

В комнате снова стало тихо. Догорали свечи. Митя дышал во сне без сбоев.

Ставров медленно опустился на табурет, и Глеб увидел, как у старика подрагивают руки – отпустило напряжение, которое тот держал весь разговор.

– Ну, мальчик, – сказал Ставров глухо. – Влип ты. И я с тобой.

– Влип, – согласился Глеб, садясь рядом на второй табурет. – Расскажи, во что. Кто такой этот Аникей Петрович, что ты при нём дышать перестал.

Ставров не ответил сразу. Встал, проверил Митю – дыхание без сбоев, – подоткнул одеяло привычной рукой, и Глеб понял: старик тянет время, собирается с духом. Наконец сел обратно, понизил голос почти до шёпота, хоть в комнате были только они да спящий мальчишка.

– Аникей Петрович Жильцов, – сказал он. – Управляющий делами. Большими делами. Знаешь, мальчик, как оно устроено наверху? Сам вельможа рук не марает. У него есть человек, который марает за него. Который знает, у кого долги, у кого дочь на выданье, у кого тайный грешок. Который покупает, давит, улаживает – тихо, без шума, чтоб у хозяина руки чистые. Вот Жильцов – такой человек. И служит он… – Ставров запнулся, оглянулся на дверь, – служит он канцлеру. Острожскому.

Что-то холодное прошло у Глеба под рёбрами. Не страх – узнавание. Первая нить. Я искал, как подобраться к Острожскому, ломал голову, как войти в круг, – а круг сам прислал ко мне человека. Через умирающего мальчишку, через нож, через случай. Жизнь иногда подаёт то, что ищешь, – только в руки, которые не ждали.

– Жильцов служит Острожскому, – повторил Глеб, укладывая. – И зовёт меня утром на разговор. Не под суд – на дело, где такие руки заработают больше, чем у аптекаря.

– Зовёт. – Ставров смотрел на него тяжело. – И вот что я тебе скажу, мальчик, и слушай хорошо. Это и есть петля. Петля затягивается лаской. Сперва дело, заработок, доброе слово. Потом ты уже нужен, ты уже ходишь к ним, тебя уже знают. А потом в один день тебе скажут сделать то, от чего нутро воротит, и ты сделаешь – потому что отказать уже нельзя, ты в кулаке. – Старик помолчал, и в выцветших глазах встала давняя боль. – Я знаю, о чём говорю. Мой род так и взяли. Услугами, шаг за шагом. Сперва Острожский был добр к нам. Очень добр.

Аграфена то же самое говорила про тепло. Двое разных людей, не сговариваясь, об одном: бойся его доброты. Главное оружие канцлера – благодарность. Цепь здесь заменяет одолжение.

Глеб слушал молча. Под неподвижным лицом вдруг шевельнулось что-то чужое.

На один короткий миг, когда Ставров произнёс в кулаке, Глеба обдало не его собственным чувством. Тонкой, как сквозняк, волной прошёл чужой страх – загнанный, звериный, с привкусом табачного дыма и дешёвого одеколона, – и тут же исчез. Глеб моргнул. Сердце на секунду зашлось не в его ритме.

Опять. Это он. Огневик. Тот, чью Печать я взял на севере. Сидит во мне тихо, а на чужой страх – откликается своим, будто эхо. Как тогда, в первый раз. Реже стало, но не ушло. Чужой страх в моей груди, чужой запах в моём носу. Надо будет разобраться, что это. Не сейчас. Сейчас – Жильцов.

Он отодвинул это – бережно, не отмахиваясь, потому что чуял: с этим шутить нельзя, это не пройдёт само. Но и думать об этом было не время.

– Я понял про петлю, Корней Ильич, – сказал Глеб. – Лучше, чем ты думаешь. – Он посмотрел старику в глаза. – И всё равно пойду.

Ставров вскинулся было – но Глеб поднял руку.

– Слушай. Ты бежал от петли всю жизнь – на дно, в аптекари, в тишину. И что? Острожский всё равно сидит наверху, твой род всё равно в грязи, а ты двадцать лет толчёшь порошки и ждёшь неизвестно чего. Бегством его не достанешь. – Глеб говорил тихо, но твёрдо. – А я не бежать собираюсь. Я в петлю-то и полезу. Сам. С открытыми глазами. Потому что петля – она ведь в обе стороны затягивается, Корней Ильич. Кто в кулаке у Острожского – тот и близко к Острожскому. А мне близко и надо. Я не услугу приду оказывать. Я приду смотреть, как у них всё устроено – изнутри, из самого кулака.

Старик молчал долго. Свеча оплыла, выровняла пламя.

– Ты или безумец, мальчик, – сказал он наконец, – или такое, чего я за полвека не встречал. – Он покачал головой. – В пасть лезть, чтоб пасть изучить. Так не делают. Так делают только те, кому терять уже нечего и кто решил утащить врага за собой. – Он прищурился. – Ты из таких?

– Из таких, – сказал Глеб просто.

И что-то в лице старого аптекаря дрогнуло – не страх, не сомнение. Узнавание родной породы. Двадцать лет Ставров носил в себе ту же тихую решимость утащить врага за собой, только не знал, как, и оттого тлел, не горел. А тут перед ним сидел мальчишка, который знал – как, и уже шёл.

– Тогда вот что. – Ставров наклонился ближе. – Раз идёшь – иди не вслепую. Я тебе про Жильцова всё расскажу, что за двадцать лет собрал. Привычки, слабости, кого боится, кого держит, чем дышит. Уши-то у меня по всему городу, мальчик. Я ж тебе говорил. – Сухие губы тронула первая за всю ночь настоящая, недобрая усмешка. – Думал, помру и не пригодится никому. А оно, гляди, и пригодилось.

За окном начинало сереть. Ночь, в которую Глеб спас мальчишку и нашёл союзника, кончалась. Через несколько часов он шёл по адресу, что назвал Жильцов, – в первый раз ступал в круг человека, который убил его отца.

А пока надо было дойти до постоялого двора, где всю ночь не спал, изводясь, верный Демьян, – и хоть немного поспать перед тем, как сунуть голову в пасть.

***

Демьян не спал.

Глеб понял это раньше, чем толкнул дверь, – по жёлтой полосе света внизу. На постоялом дворе в такой час свечей не жгли, свеча стоила денег, а Демьян денег зря не жёг. Значит, сидел всю ночь.

Солдат и правда сидел – на лежанке, спиной к стене, палаш поперёк колен, и смотрел в дверь. Когда вошёл Глеб, он не вскочил, только выдохнул, длинно, как выдыхают, когда отпускает то, что держали в кулаке часами.

– Живой, – сказал Демьян. Не вопрос. Проверка вслух.

– Живой. Извини. Так вышло – не было способа дать знать.

– Кровь чья. – Демьян кивнул на рубаху.

Глеб глянул на себя. Полотно на боку и на рукаве заскорузло бурым – не его, мальчишки Тверского, присохло за ночь.

– Не моя. Резал ночью одного. Вытащил.

Демьян смотрел на него ещё миг, потом кивнул и положил палаш под лежанку. Расспрашивать не стал – знал уже, что барин расскажет столько, сколько решит, и ни словом больше, и что давить бесполезно. Но желваки у него за ночь окаменели.

Он сел напротив, стянул заскорузлую рубаху, плеснул из кувшина в таз, начал отмывать руки – привычно, до локтя, оттирая бурое из-под ногтей. Демьян молча подал ему чистую тряпицу.

– Слушай, – сказал Глеб, не отрываясь от рук. – Я тебя ночью бросил одного гадать, жив я или в канаве. Это плохо. Так не должно быть, и я постараюсь, чтоб не повторялось. Но ты должен понять одну вещь про этот город. Тут я часто буду уходить и не говорить куда. Не потому, что не доверяю. Потому что, если меня возьмут и начнут спрашивать, чего ты не знаешь – того из тебя и не вынут.

– Я понимаю, барин. – Демьян сказал это глухо. – Головой понимаю. А нутром – нет. Нутро у меня солдатское: командир ушёл в темноту один, без прикрытия, и я сижу, как баба, со свечкой. Не моё это. Я телом за вас стоять должен..

– Сегодня твоё тело было нужнее здесь. – Глеб вытер руки. – Лошадь, поклажа, осколка тут нет, но бумаги мои тут, и если б ночью кто полез – полез бы сюда, не туда, где я был. Ты сторожил то, что нельзя потерять. Это не «свечка». Это пост.

Демьян подумал над этим. Солдату нужно было, чтобы сидение в темноте имело имя поста, – и Глеб дал ему имя. Лицо у Демьяна отошло, не до конца, но отошло.

– Куда ходили-то, скажете? – спросил он. – Хоть в общем.

– В общем – скажу. – Глеб лёг на свою лежанку, закинул руку за голову, и тело сразу напомнило про бессонную ночь тяжестью в каждой жиле. – Я нашёл нам человека. Тихого, с уважением в городе и со счётом к этому, к большому. И через этого человека на меня вышел другой. Из тех, кто при большом служит. Глаз его и рука.

1423
{"b":"982732","o":1}