Литмир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

Он повидал это дважды. Раз – на отравленном колодце, который враг засыпал белым порошком, чтоб выкосить заставу медленно, без шума, без боя. Второй – в мирной жизни, когда жена травила мужа полгода крысиным ядом по щепоти в борщ, и все думали, что у бедняги слабый желудок, пока он не помер, и пока дознаватель не сложил то же, что Глеб складывал сейчас. Чесночный дух. Полосы на ногтях. Слезающая кожа. Онемелые «чужие» руки. Волосы клоками. Приступы рези, что лечат от живота.

«Белый мышьяк. Малыми дозами, долго. Его не сожрала болезнь. Его травят. Кто-то сыплет ему отраву в еду или в питьё третий месяц, по чуть-чуть, чтоб вышло похоже на хворь».

Здесь была развилка, и Глеб встал на ней на один удар сердца.

«Сказать правду – значит отдать Жильцову нож. Этот человек кому-то нужен живым настолько, что прогнали лекарей и зовут безродного с улицы. Значит, тот, кто его травит, бьёт не по нему – по тому, кому он нужен. По большому. Я только что увидел чужую войну, в которую меня сунули носом. Сказать – влезть в неё по локоть. Промолчать – Жильцов поймёт, что я вру или что я пустой, и я ему стану ненужных он, такой, прибирает. Он сам сказал: соврёшь – не сговоримся».

Глеб повернулся к двери. Жильцов стоял там же, скрестив руки, и смотрел на него уже не лениво – остро, всем своим цепким нутром, потому что увидел по лицу лекаря, что тот что-то нашёл.

– Ну? – сказал Жильцов. – Нашёл, от чего тает?

– Нашёл, – сказал Глеб. И сказал тихо, чтоб не слышал больной: – Он не болен, ваша милость. Его травят.

В рабочей комнате наверху, куда Жильцов привёл его обратно и плотно закрыл дверь, стало очень тихо.

Жильцов не вскрикнул, не выругался. Он сел за стол, медленно, и положил перед собой руки, и долго на них смотрел. И эта его неподвижность была страшнее всякого крика – так замирает тот, кто разом просчитывает дюжину ходов вперёд и не любит ни одного из них.

– Травят, – повторил он наконец, не поднимая глаз. – Ты уверен? Не пил, не желудок, не жаба грудная. Травят.

– Уверен, как в своих руках. – Глеб остался стоять. – Белый мышьяк. Малой дозой, долго, оттого и похоже на затяжную хворь. Полосы на ногтях – по одной на каждый приступ, их сосчитать можно, это месяцы. Кожа слезает, волос лезет, руки-ноги немеют, дух чесночный от пота. Это яд. Кто-то сыплет ему в пищу или в питьё, в этом самом доме или там, где он ест. Каждый день понемногу.

Жильцов поднял на него глаза, и в них уже не было ленивого приобретателя. Был холод, и за холодом – быстрый, опасный расчёт.

– Кто? – спросил он. – Можешь сказать кто?

– Нет. Я лекарь, не сыщик. Я говорю, что нашёл в теле. Кто сыплет – ищите сами. Но скажу одно: травит свой. Чужой не подберётся к чужому столу каждый день три месяца кряду. Это кто-то, кто рядом с ним всегда. Кому он верит.

Жильцов смотрел на него долго. Потом, неожиданно, тонко, недобро усмехнулся – впервые за всё время по-настоящему, не одной любезностью губ.

– А ты не прост, лекарь Глеб, – сказал он тихо. – Совсем не прост. Полевой лекарь без диплома складно так не складывает. Ну да ладно. Простой ты или нет – мне теперь без разницы. Теперь ты мне нужен. – Он встал, обошёл стол, оказался близко, и от него пахнуло хорошим табаком и одеколоном, и в груди у Глеба слабо, предостерегающе шевельнулся жилец. – Этого человека зовут Поликарп Саввич. Он держит в голове и в книгах счёт одного очень большого дома. Без него этот счёт – тёмный лес. Кому-то очень надо, чтоб Поликарп Саввич унёс свой лес в могилу. А моему хозяину надо, чтоб не унёс. Понимаешь, к чему я?

– Понимаю, – сказал Глеб, хотя внутри всё встало на холодные места. «Хозяин. Острожский. Я только что нашёл, что человека канцлера травят, и канцлеру я теперь нужен живым свидетелем чужой работы. Дверь не приоткрылась. Меня в неё втащили за руку».

– Спасти можешь? – спросил Жильцов. И это уже не был вопрос вельможи к холопу. Это был вопрос игрока к единственной карте, что легла нужной мастью.

Глеб помолчал. Не для красоты – он считал. Мышьяк, три месяца, тело уже на исходе.

– Может быть, – сказал он честно. – Если убрать руку, что сыплет отраву, и если он ещё не за гранью. Тело молодым не назовёшь, но он крепкий был. Я знаю, чем гнать яд и чем поддержать сердце, пока тело чистится. Первое условие – он должен перестать получать отраву; потом уже мои снадобья. Иначе я буду вычерпывать лодку, в которую льют быстрее, чем я черпаю.

– Это, – сказал Жильцов, и улыбка сошла с его губ совсем, – уже моя забота. Руку, что сыплет, я найду. А ты черпай. – Он подошёл к двери, отворил её, кивнул на коридор, Этим кивком Жильцов впустил его туда, куда Глеб добивался десять дней дороги. – С нынешнего дня ты при Поликарпе Саввиче. Живёшь тут. Лечишь его. Никому ни слова – ни про яд, ни про то, чей это дом. Сделаешь – тебя заметят те, кого ты и во сне не видывал. Уморишь или сболтнёшь – ну, ты уже знаешь.

Глеб шагнул в коридор, к лестнице, что вела вниз, к умирающему чужому казначею, в дом, которого не было на карте, в самую сердцевину чужой тихой войны.

– Чистая вода, – сказал он, не оборачиваясь, уже считая на ходу, как считал всегда, входя в работу. – Своя посуда, своя еда, готовить при мне. Молоко, уголь печёный, железо. И человека верного к двери – чтоб никто, кроме меня, к его рту не подходил. С этого начнём.

– Будет, – сказал Жильцов ему в спину.

И Глеб пошёл вниз, к больному, закатывая на ходу рукава.

Глава 4 Своя рука и чужие глаза

Комнату в подвале Глеб за день переделал в палату.

Не по-барски – по-госпитальному. Вынес лишнее, оставил кровать, стол и табурет. Окошко под потолком велел отмыть, чтоб шёл свет: гниль любит темноту, а человеку, которого вытаскивают с того света, нужно видеть день, иначе тело перестаёт верить, что стоит цепляться. Принёс свою воду, свою посуду, свою тряпицу. И поставил на пороге Демьяна.

Жильцов это позволил – привести одного верного человека к двери. Позволил быстро, не торгуясь. Такой не спорит по мелочи: даёт, что просят, если просьба по делу, и привязывает этим крепче, чем отказом. Демьян стоял у косяка, палаш под рукой, и в дом этот, чужой и тихий, смотрел волком. Ему тут не нравилось всё. Но он стоял.

– Кого пускать-то, барин, – спросил он в первое утро. – К нему ж ходят. Помощник его ходит, баба какая-то с едой, лакей.

– Никого, – сказал Глеб. – Слышишь? Совсем никого. Еду – мне в руки за порогом, дальше я сам. Питьё – только то, что я налил. Лекарство – только моё. Кто бы что ни нёс «для барина», «по привычке», «он всегда это принимал» – заворачивай. Скажут, что я не вправе, – пусть идут к Аникею Петровичу, он разрешил. Понял?

– Понял. – Демьян чуть повеселел: пост был ясный, врага видно, дело солдатское. – Муха не пролетит.

И Глеб начал гнать яд.

Гнать его было нечем хитрым – хитрость была в том, чтобы перекрыть приток и помочь телу вычистить то, что уже село. Чистая вода, много, чтоб промывать нутро и почки. Молоко – оно вяжет дрянь, не даёт ей кусать стенки. Уголь, печёный и толчёный в пыль, по ложке – уголь тянет на себя отраву из кишок, как сухая глина тянет воду; этому Сергея научила отравленная застава, где половину выходили углём из костра, а другую половину, что углём побрезговала, схоронили. И железо – ржавую воду, отвар на гвоздях, потом печёнку, как только больной сможет глотать, – потому что мышьяк выпивает кровь добела, и кровь надо поднимать.

Поликарп Саввич первые сутки только стонал и не понимал, кто над ним. На вторые – открыл глаза осмысленно, поймал взглядом Глеба, прохрипел:

– Ты кто... лекаря гнали все... ты новый?

– Новый. Молчи и пей. Говорить будешь, когда встанешь.

На третьи сутки случилось то, ради чего Глеб не отходил от него ни ночью, ни днём, спал урывками на табурете. Тело начало отвечать. Пульс выровнялся, ушёл с нитки, стал полнее. Серость с лица сползла, проступил живой, хоть и больной, цвет. Руки, что были «как чужие», к вечеру третьего дня шевельнулись по своей воле – Поликарп Саввич сам поднёс ко рту чашку, расплескал, но поднёс.

1425
{"b":"982732","o":1}