Литмир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

«Подтверждение. Убрал отраву – пошёл на поправку. Значит, я был прав: его не болезнь точила. Его травили. И как только перестали – тело само полезло из ямы».

Глеб не позволил себе радости. Радость у постели – примета: расслабишься, и больной назло помрёт. Он смотрел на улучшение глазами, которые искали подвох, потому что подвох в таких делах есть всегда.

И подвох пришёл на четвёртую ночь.

Глеб задремал на табурете под утро – на час, как умел, держа ухо к дыханию больного. И проснулся оттого, что дыхание изменилось.

Дыхание снова участилось и стало поверхностным.

Он вскинулся. Поликарп Саввич метался в поту, лицо опять серое, и его выгибало знакомой резью, той, что лечили от живота, – рвотные позывы, спазм, и тот же сладковатый чесночный душок над постелью, который Глеб уже считал ушедшим.

Не может быть. Я перекрыл всё. Вода моя, еда моя, посуда моя. Откуда. ОТКУДА.

Он работал руками и думал одновременно, в две головы, как привык: одной частью сбивал приступ – промыть, уголь, воду, перевернуть, чтоб другой, холодной, ярился на себя и считал. Потому что приступ означал одно, без вариантов: яд снова дошёл. Сквозь его заслон. Мимо Демьяна, мимо своей посуды, мимо всего, что он перекрыл.

Я где-то оставил щель. Я. Не Демьян – он мух не пускал, я видел. Выходило, что дыру оставил я сам, в своём же заслоне. Что я НЕ контролировал? Что прошло мимо моих рук, потому что я счёл это неважным?

К рассвету он сбил приступ. Поликарп Саввич забылся, обессиленный, и Глеб сидел над ним, мокрый, злой, и перебирал минувшие сутки по часам, как перебирают рану пальцами в поисках застрявшего осколка.

Вода – его. Еда – его, при нём готовили, при нём остужали. Посуда – его. Демьян никого не пускал, кроме... Глеб замер.

Кроме тех минут, когда сам Глеб выходил. На двор – дохнуть, к колодцу, по нужде, к Жильцову с докладом. Минуты, короткие. И в эти минуты у двери оставался Демьян – солдат, который не пускал чужих. Но не пускал ЧУЖИХ. А если приходил не чужой? Если приходил тот, кого больной знал годами, кого Демьян видел при больном с первого дня и принял за своего, за часть дома?

«Помощник его ходит, – сказал Демьян в первое утро. – Помощник».

Глеб встал.

Помощника звали Гаврила Фомич.

Глеб нашёл его наверху, в той же рабочей половине дома, где служил Жильцов, – немолодого, обходительного, с мягким озабоченным лицом и руками, вечно сложенными, как у человека, который всю жизнь при бумагах и при хозяине. Он первым кинулся навстречу, едва Глеб поднялся из подвала, – с тревогой, искренней на вид, как у преданной собаки.

– Ну как он, как Поликарп Саввич? Полегчало? Я ж его двадцать лет знаю, я при нём с молодости, душа изболелась. Ночью-то слышу – опять ему худо было? Я под дверь спускался, да твой солдат не пустил, грубо так... я ж только глянуть, я всегда ему на ночь капелек его подносил, сердечных, он без них не засыпает, привык...

Щель нашлась. Капельки. Сердечные. Которые он подносил всегда, годами, и которые я, дурак, не перекрыл, потому что их подносил свой, преданный, двадцать лет при больном. Я перекрыл воду и еду, а старую привычку – нет. Демьян чужих не пускал. А этот не чужой.

Глеб смотрел на мягкое озабоченное лицо и держал своё – усталым, лекарским. Внутри становилось холодно и ясно, как всегда перед тем, как резать.

– Подносил капельки, – сказал он негромко. – Это хорошо, что заботишься. Покажи-ка склянку, Гаврила Фомич. Я ж теперь его лекарь, мне знать надо, что он принимает, чтоб одно с другим не подралось. А то лечу одним, а оно с твоими капельками во вред.

Гаврила Фомич чуть запнулся – на полмгновения, не больше, и улыбкой это замазал.

– Да я б рад, голубчик, да кончились капельки-то, нынче ночью последние и были. Старого приготовления, прежний лекарь делал, теперь и не достать.

– Кончились, – повторил Глеб. – Жаль. Ну хоть склянку дай, пустую. По осадку гляну, что в ней было. Пустую-то не жалко?

Тут-то преданное лицо и дрогнуло всерьёз. Потому что просьба была пустяковая, отказать в ней – значило выдать себя, а отдать склянку – тоже выдать, и человек заметался между двумя выходами, оба из которых вели в яму.

Этого Глебу хватило. Он повидал на двух войнах достаточно лиц, чтобы знать, как выглядит человек, под которым разверзлось.

Склянку он добыл не словом – Жильцовым.

Не сам полез брать с поличным, не устроил крик и хватание за грудки. Он был лекарь, не сыщик, и лезть в чужую тихую войну руками не собирался дальше, чем нужно. Он поднялся к Жильцову в рабочую комнату, закрыл дверь и сказал коротко, как докладывают:

– Я нашёл руку, что сыплет. Это его помощник. Гаврила Фомич. Тот, кто при нём двадцать лет и кого никто не заподозрит, потому что свой. Травит сердечными каплями, что подносит на ночь, – мимо еды, мимо питья, привычкой. Я перекрыл всё, кроме этой привычки, и оттого ночью был новый приступ: он успел поднести, пока я выходил. Доказательство – в склянке. Она у него. Он говорит, пустая, кончились капли. Возьмите склянку, ваша милость, и дайте мне. Я скажу вам, мышьяк там был или нет. По осадку скажу точно.

Жильцов слушал, не шевелясь, и лицо у него делалось всё более гладким и всё более страшным – тем гладким спокойствием, под которым у этого человека работала самая злая часть ума.

– Двадцать лет, – сказал он наконец, тихо. – Гаврила. – Он поднялся. – Ты понимаешь, лекарь, что ты сейчас сказал? Гаврилу при Поликарпе Саввиче поставил не Поликарп Саввич. Гаврилу подвели. Давно, загодя. Кто-то посадил свою руку рядом с нашим человеком за годы до того, как она понадобилась. И вот понадобилась. – Он смотрел сквозь Глеба, считая ходы. – Это не Гаврила травит. Это травят те, кому Гаврила служит на самом деле. А он так, рука. Рукой можно пожертвовать.

В груди у Глеба, под холодом разоблачения, под чужим спокойным взглядом Жильцова, который опять считал его как доску, слабо тронулось чужое – знакомый сквозняк страха, табак, одеколон. Огневик отозвался на то, что и Глебу было нехорошо в этой комнате, где так буднично говорили про подведённые годами руки и про то, кем можно пожертвовать.

«Тихо. Я знаю. Лежи. Тут все – чьи-то руки, и я теперь тоже. Но я хожу сам».

Он удержал жильца и удержал лицо.

– Склянку, – сказал он только. – Дайте мне склянку, и я скажу, мышьяк ли. Дальше – не моё. Дальше ваше.

Жильцов взял склянку в тот же день – не сам, чужими руками, тихо, как всё, что он делал. К вечеру она стояла перед Глебом на столе в подвале, мутная, с бурым осадком на дне, и Глеб, повозившись с ней при свече и при том немногом, что было под рукой, сказал Жильцову коротко: мышьяк. Белый мышьяк в винной настойке, чтоб не горчило. Это, чем три месяца сводили в могилу казначея под видом сердечной хвори.

А Гаврила Фомич к ночи из дома исчез. Не убежал – исчез, тихо, как исчезает то, чем больше не нужно владеть. Глеб не спросил куда. Он уже понял, как тут убирают отыгравшие руки, и понял, что спрашивать – значит примерять чужую судьбу на себя.

Поликарп Саввич пошёл на поправку по-настоящему только теперь, когда щель закрылась и капель не стало.

Через два дня он сидел в постели и ел сам. Через три – узнал, что его травили, и долго молчал, отвернувшись к стене, переваривая, как переваривает человек, что двадцать лет верил руке, которая его убивала. Глеб не утешал. Утешать тут было нечем, да и не звали его утешать, звали лечить.

А на исходе той недели Жильцов спустился в подвал сам – чего не делал ни разу, – постоял в дверях, оглядел чистую палату, сидящего больного, табурет, на котором Глеб опять дремал вполглаза, и сказал то, ради чего, верно, и спустился:

– Ты вытащил человека, которого все списали, лекарь. И руку нашёл, которую я три месяца не видел под носом. – Он помолчал. – Этого не забывают наверху. Мой хозяин ценит две вещи: тех, кто умеет, и тех, кто молчит. Ты умеешь и ты молчишь. Скоро он захочет взглянуть на такие руки сам. Будь готов.

1426
{"b":"982732","o":1}