– Цена после, – сказал он. – Разбудите Артёма и позовите игумена. Мне нужна выписка из книги, и нужна к завтрему.
– Мисаил спит.
– Мисаил спит по четыре часа и встаёт к полунощнице, – сказал Глеб. – Стало быть, он уже встал.
Стужин ушёл.
Таисья постояла у притолоки, глядя ему в лицо, и она глядела не как Аглая – не в глаза, а на руки.
– Дай, – сказала она.
Он дал.
Она взяла обе его ладони, повернула к лучине и держала их долго, и он не отнимал.
– Трясутся, – сказала она.
– Мёрз.
– Ты не мёрз, – сказала Таисья. – Внизу не мёрзнут. – Она положила его руки ему же на колени. – Ладно. Иди спать.
– Погоди с полчаса.
Она ушла.
Он остался один в сенях, у лучины, и сел на лавку под роспись ночных дежурств, которая висела там на гвозде с сентября.
Он снял её с гвоздя, перевернул чистой стороной, обмакнул перо и стал писать столбцом.
Аглая. Таисья. Стужин. Захар. Артём. Марфа. Кузьма. Ольга. Устинья. Ефимка. Ванька.
Он писал их не думая, потому что это были те, кто в тот час встанет ближе всех, и он это знал наперёд, как знают своё.
После он посидел, глядя на список.
После обмакнул перо второй раз и вычеркнул Ваньку, и вычеркнул так, чтоб нельзя было прочесть, – залил чернилами до бумаги.
За дверью горницы Ванька во сне повалился набок и стукнулся плечом.
Глеб дописал ниже одну строку: «Ефимке четырнадцать».
Подумал и вычеркнул Ефимку.
После сложил лист вчетверо, расстегнул ворот и сунул его за пазуху, туда, где с осени лежала в тряпице сложенная вчетверо бумага от Ольги, писанная ещё по весне, и обе бумаги легли рядом.
Глава 20 Штурм двора
Мисаил пришёл к нему в горницу в восьмом часу утра и принёс книгу сам, не давши нести никому.
Книга была в кожаном переплёте, с медными угольниками, и один угольник был оторван и заменён жестяным, и жесть была прибита кривыми гвоздями.
– Тяжёлая, – сказал Глеб.
– Двенадцать фунтов, – сказал Мисаил. – Я её нёс из Кириллова на своём горбу, потому что в подводу я её не положу.
Он поставил книгу на стол и не открыл.
– Прежде я скажу, а после отопру, – сказал он. – Ты меня просил вчера в полночь, и я тебе вчера в полночь сказал: не дам. Помнишь?
– Помню.
– А после я до утра сидел и глядел на неё. – Мисаил положил ладонь на переплёт. – В нашей книге, боярин, четыре тысячи имён. Она у нас с трёхсотого году, её вели одиннадцать человек, и один из них был мой учитель. Я в ней читаю два раза в год, на родительские, и читаю вслух. – Он помолчал. – А ты меня попросил найти в ней тех, кого не хоронили.
– Попросил.
– Ты понимаешь, что ты у меня просишь?
– Понимаю.
– Ни хрена ты не понимаешь, – сказал игумен спокойно. – Ты просишь, чтоб я признал, что моя обитель триста лет поминала за упокой тех, кого твой род клал живыми под пол. Ты это в июле нашёл про синодик и про твоих, и я тогда сказал, что книга жжёт мне руки. – Он поднял глаза. – Так вот, боярин: то была чужая книга. А эта моя.
Глеб молчал.
– Скажи что-нибудь, – сказал Мисаил.
– Мне нечего сказать, – сказал Глеб. – Утешать я не умею, а врать вам не стану.
– Хоть за это спасибо.
Мисаил отпер застёжку и открыл книгу на закладке из лыка.
– Одиннадцать, – сказал он.
– Все нашлись?
– Девять по книге и два по вкладной росписи, потому что до тысяча четырёхсотого у нас книги нет, а роспись есть. – Он повернул книгу к Глебу. – Я их искал не по именам, я их искал по признаку. Гляди сюда. Обыкновенная запись: вклад на вечное поминовение, столько-то, за упокой раба божия такого-то, преставился месяца такого-то. А вот эта.
Он ткнул ногтем.
– «Гроба не отверзати», – прочёл Глеб.
– «Гроба не отверзати по обещанию сродников», – сказал Мисаил. – Так пишут, когда покойник в чуме или когда утоп и распух. И тогда это пишет мой предшественник, поглядев на гроб. – Он перевернул страницу. – А в этих одиннадцати оно писано наперёд. Вкладная запись и приписка сделаны в один день, одной рукой и одними чернилами, а погребение днём позже. Стало быть, уговорились прежде, чем принесли.
– Уговорились прежде.
– Прежде, – сказал Мисаил. – И вклад в этих одиннадцати всегда вдвое против обыкновенного. – Он выпрямился. – Вот тебе твой признак, боярин. Твоя же метода. Не имена ищи, а то, что не сходится.
Он сел и вытер лоб рукавом, хотя в горнице было холодно.
– Читай, – сказал Глеб.
– Артёма позови, пускай пишет. Я один раз прочту.
Артём пришёл с чернильницей.
Мисаил читал не спеша, останавливаясь после каждого, и Артём писал столбцом.
– Прокл, бортник. Года нет, по росписи – «при первом дому». Ждан, года нет. Некрас, года нет, приписано «за него дано мёду четыре пуда». – Игумен поднял голову. – Эти трое до вашей грамоты, боярин, они и лежат ниже всех.
– Дальше.
– Онисим Лапоть, тысяча четыреста семнадцатый. Домна, девка семнадцати лет, тысяча четыреста девяносто девятый. – Мисаил остановился. – Иванко, младенец четырёх лет, тысяча шестьсот одиннадцатый.
Артём перестал писать.
– Пиши, – сказал Глеб.
– Я пишу.
– Ты не пишешь.
– Я пишу, Глеб Андреич, – сказал Артём и опустил голову к бумаге, и рука у него пошла.
– Феврония, вдова, тысяча шестьсот пятьдесят третий, – читал Мисаил. – Аким Кривой, тысяча шестьсот девяносто восьмой. Пров, кузнец, тысяча семьсот двадцать первый. Устин Мошкин, тысяча семьсот пятьдесят четвёртый. – Он закрыл книгу. – И последний. Никифор, конюх. Тысяча семьсот восемьдесят шестой год, декабря двадцатого дня. Вклад двойной, гроба не отверзати, роспись твоего деда собственноручно.
В горнице стало слышно, как во дворе колют дрова.
– Восемьдесят шестой, – сказал Глеб. – Дед умер в девяносто первом.
– Стало быть, он с этим пять лет прожил и всё это время ходил к нам к обедне, – сказал Мисаил. – Я его помню. Я тогда был послушник и держал ему свечу.
– Какой он был?
– Ласковый, – сказал игумен. – Всем ласковый. Мне рубль дал.
***
В подпол он взял с собою троих: Аглаю, Артёма со списком и Мисаила.
Мисаил пошёл сам и на вопрос ответил коротко: «мои имена, я и понесу».
Ольга села на четвёртой ступени, как вчера.
Творило держал Стужин.
Внизу поставили четыре свечи по углам, и Глеб стал на здоровое колено у нижнего венца и положил обе руки на черту.
– Тут, – сказал он. – Он слышит через меня. Читай в мою спину, я передам.
– Как передашь? – сказал Артём.
– Не знаю, – сказал Глеб. – Так же, как я передаю больному, что сейчас будет больно. Читай.
Мисаил встал, перекрестился и раскрыл лист.
– Прокл, – прочёл он.
Черта под ладонями натянулась.
Глеб держал и не мешал.
– Ждан. Некрас. Онисим. Домна. Иванко, младенец четырёх лет. Феврония. Аким. Пров. Устин. Никифор.
Он прочёл их подряд, без «раба божия» и без «приснопамятного», потому что Глеб просил читать имена, а не служить, и он читал имена.
После он дошёл до конца и стал.
Внизу было тихо.
Свечи стояли ровно.
– Ещё раз, – сказал Глеб.
Мисаил прочёл ещё раз, и на втором разе у него сел голос.
Глеб стоял на колене, и по руке у него шло вверх, до самого плеча, и это не было теплом, и не было холодом, и он не знал, чем это было, и после, когда его спрашивали, говорил только, что похоже на то, как ходит вода под тонким льдом, когда идёшь по нему и слышишь под подошвой.
На третьем разе оно ответило.
Оно сказало одно слово, и сказало его не в кость, а как-то иначе – так, что Глеб после божился, что слышал ушами, а Аглая, стоявшая в двух шагах, не слышала ничего.
«Прокл.»
– Он вспомнил, – сказал Глеб.
– Кто вспомнил? – сказал Артём.
– Пиши: одиннадцать имён прочтены вслух над чертой девятого декабря, при четырёх свидетелях, – сказал Глеб. – Год и число поставь. Это девятый раздел.