«Спроси у своей книги, – сказало оно. – Я имён не помню. Я их не знал: их клали связанными и мне не называли. Я семьсот лет лежу и не знаю, кто я и сколько нас, и в этом весь мой счёт, а не в том, что вы меня утопили.»
Глеб долго молчал.
– Ты оттого и лезешь наверх? – сказал он.
«Я наверх не лезу. Мне наверху делать нечего, там сухо. – Оно снова шевельнулось всем разом. – Я держу вашу дверь семьсот лет, потому что меня под неё положили, и я её держу, и мне за это никто не сказал спасибо и никто меня не сосчитал. Твой прадед ставил свечу в обители за упокой раба божия, и раб божий лежал у него под полом и держал крышку, и прадед про это знал. Вот мой счёт. Он не к тебе.»
– А ко мне какой?
«К тебе никакого, – сказало оно. – Ты мне не враг и не друг. Ты замок. С замком не ссорятся.»
***
– Ты в июле велел мне отпереть, – сказал Глеб. – Ты говорил: отопри, и я уйму мёртвых, и трое твоих доспят до утра. Я отказал.
«Ты отказал.»
– Ты нынче не велишь.
«Нынче незачем, – сказало оно. – В июле я думал, что ты сядешь и станешь держать, как держали твои, и тогда мне надо было тебя уговорить или выпить. А после я видел, чего ты делаешь наверху восемь месяцев. Ты не держишь. Ты собираешься отпереть сам.»
– Собираюсь.
«Не венцу и не себе.»
– Не венцу и не себе.
«Тогда мы с тобой по одной дороге до половины, – сказало оно. – Дальше врозь, но до половины по одной. Говори, чего просишь. Только говори прямо, я вашей вежливости не понимаю: я семьсот лет слышал только, как наверху топают.»
– Мне надо, чтоб ты не мешал, – сказал Глеб.
«Мало.»
– Знаю, что мало. – Глеб перевёл дух. – Когда я отопру, я стану черпать. Я не удержу крышку и черпать разом. У меня одна горсть, и она на четверть тоньше, чем была весной. Мне надо, чтоб крышку в тот час держал ты.
«Я и держу.»
– Ты держишь, покуда я стою над ней. А я в тот час буду не над ней, а в ней.
Вода стояла.
Стояла долго.
«Проси, – сказало оно наконец. – Прежде ты требовал.»
– Прошу, – сказал Глеб.
«Ещё раз.»
– Прошу, – сказал Глеб. – Второй раз за ночь. Мне это дорого, ежели тебе это надо знать.
«Мне не надо. Мне надо, чтоб ты умел.»
– Чего ты хочешь?
«Имён, – сказало оно. – Все ваши семьсот лет вы писали в книгу тех, кто помер в постели. Впиши тех, кого положили. Не молись за них, мне ваши молитвы без надобности, я в них не разбираюсь. Просто напиши, кто, в котором году и по чьему приказу, и прочти вслух здесь, надо мной, чтоб я слышал. Я хочу знать, как меня зовут.»
– Их одиннадцать.
«Их одиннадцать при вашем роде. До вас я не считал, до вас я не умел.»
– Я найду одиннадцать, – сказал Глеб. – У обители книга поминовения с трёхсотого году, и в ней калитинские вклады все до одного, и в ней есть строки, за которые не поминают никого, потому что человек по бумаге помер, а гроб не открывали. Я эти строки вытащу. У меня во дворе живёт игумен, который эту книгу читал.
«Тогда неси книгу.»
– Дай мне два дня.
«Мне два дня всё равно что тебе моргнуть.»
– Мне не всё равно, – сказал Глеб. – У меня наверху четыреста человек в землянках и восемь баб на сносях.
«Знаю. Мне их слышно.»
– И ты их не тронешь.
«Я никого не трогаю, ключик, – сказало оно, и в этом впервые прошло что-то, похожее на усталость. – Я лежу. Меня положили лежать. Я ни разу за семьсот лет не вышел за створ, потому что мне нечем выйти. Бойся не меня, а того, кто ходит поверху и щупает доски.»
***
– Теперь цена, – сказал Глеб.
«Цену ты знаешь.»
– Я знаю свою, – сказал Глеб. – Мне её казённый медик написал на девяти страницах, с числом и мерою: срок исчисляется месяцами, а не годами. Я согласен. Я на это шёл с апреля.
Вода шевельнулась, и на этот раз в шевелении было что-то, чего Глеб не сумел прочесть.
«Ты не понял, – сказало оно. – Тебя уже истратили. Ты не цена. Ты ведро. Ведром не платят, ведром черпают, а после его вешают на гвоздь, и оно висит рассохшееся.»
– Тогда чем платят?
«Тем, что рядом.»
Глеб стоял на здоровом колене, и руки его лежали на черте, и он вдруг услышал, как у него самого стучит в горле.
– Скажи яснее, – сказал он.
«Куда яснее. – Оно поднялось всем телом чуть выше, и это было как если бы вода в проруби подошла к самому краю. – Ты станешь черпать рассыпанное. Рассыпанное лежит в земле, в воде, в камне, в траве, в скотине и в людях – в тех, что стоят рядом, тоже. Горсть не разбирает. Горсть берёт, что близко. И покуда ты будешь в ней, ты не сможешь ей велеть.»
– Сколько возьмётся?
«Не мой счёт.»
– Ты знаешь.
«Знаю, что берётся не всё и не насмерть, – сказало оно. – Берётся годами. С кого сколько – я не считаю, я не ваш приказный. С молодого больше, потому что у молодого больше. С того, кто держит крепче, больше, чем с того, кто держит с краю.»
– С того, кто держит крепче, – повторил Глеб.
«С того, кто держит крепче.»
Глеб закрыл глаза.
Он стоял в чёрной воде, внутри одного вмёрзшего тела, сложенного из семисот лет, и считал, и считал он быстро, потому что это была арифметика, а арифметику в нём не тронуло ничего.
Он сосчитал, кто в тот час встанет ближе всех.
Он сосчитал, кто из них моложе.
Он сосчитал, что старуха, которой шестьдесят два, отдаст меньше, чем девка, которой девятнадцать, и что Ванька, которому тринадцать, отдаст больше всех, ежели его пустят, и что Ваньку не пустить нельзя, потому что Ванька пролезет.
– Не пойдёт, – сказал он вслух.
«Тогда стой над крышкой и держи её, покуда тебя хватит, – сказало оно. – Ты продержишь ещё зиму. Может, две. После сядет следующий.»
– Следующего нет.
«Тогда крышка сползёт, и мир доедят до конца, и станет тихо. Мне это всё равно. Я лежу.»
– А ты чего хочешь?
Вода долго не отвечала.
«Я хочу, чтоб меня сосчитали, – сказало оно. – Про остальное я не имею мнения. Мне его не оставили.»
Глеб снял руки с черты.
Его отпустило разом, как отпускает, когда встаёшь из ледяной воды на воздух, и он сел на землю, на мёрзлую землю, боком, и его вырвало желчью, потому что в желудке с полудня ничего не было.
Аглая присела рядом и держала его за плечо, и ничего не спрашивала, и он был ей за это благодарен.
На ступенях стояла Ольга, и она сошла на одну ступень ниже, а ниже не сошла.
– Ты вернулся? – сказала Аглая.
– Вернулся.
– Ты это ты?
– Я, – сказал Глеб. – Спроси иначе.
– Как звали Марфину дочь?
– У Марфы не было дочери, – сказал Глеб. – У неё был сын, и его звали Гриша, и он утонул до моего рождения, и она про это говорит два раза в год.
Аглая отпустила плечо.
– Ты, – сказала она.
***
Наверх он поднялся сам, но по лестнице шёл долго, и Стужин подал ему руку в творило и вытянул, как вытягивают из проруби.
Наверху был пятый час, и в сенях горела лучина, и под дверью горницы спал сидя Ванька, уронив голову на колени.
– Ну? – сказал Стужин.
– Он не полезет, – сказал Глеб. – Он не может и не хочет.
– Слава богу.
– Не спеши.
Таисья принесла воды, и он выпил всю кружку, и она налила вторую.
– Чего он запросил? – сказала Аглая.
– Имён.
– Каких имён?
– Тех, кого мой род положил под эту черту, чтоб она держала, – сказал Глеб. – Одиннадцать человек за семьсот лет, из них последнего – при моём деде. Их отпевали в обители как помёрших, гробы не открывали, и в книге поминовения они стоят до сего дня. – Он поставил кружку. – Я это найду и прочту ему вслух.
В сенях стало очень тихо.
Стужин снял шапку, постоял в ней в руке и надел обратно.
– Вот, стало быть, как крышка держалась, – сказал он.
– Вот так.
– А цена? – сказала Аглая.
Глеб посмотрел на неё.
Он посмотрел на неё ровно столько времени, сколько нужно, чтоб человек напротив понял: спрошено вовремя и отвечено не будет.