– Нет, – сказал он. – Не один.
– Ну, – сказала Аглая.
– Что «ну»?
– Ничего, – сказала она. – Говори дальше.
– Одному мне туда нельзя, – сказал Глеб, и сказал это медленно, потому что слова шли туго. – И не оттого, что страшно. Мне не страшно, у меня нечем. А оттого, что я там перестаю себя слышать. В июле я стоял у черты и в какую-то минуту не помнил, чего я делаю, запираю или отпираю, и разница между этим в один вершок. Меня тогда вынули не оттого, что я умный, а оттого, что взошло солнце. – Он поднял голову. – Второй раз я на солнце не надеюсь. Мне нужно, чтоб рядом был человек, который меня окликнет и которому я поверю.
В горнице стало тихо.
Таисья отошла от печи.
– Ты это сейчас попросил? – сказала она.
– Попросил.
– Скажи прямо.
– Я прошу, – сказал Глеб.
Аглая встала со скамьи и подошла к столу, и стала напротив, и глядела на него сверху, и лицо у неё было злое.
– Восемь месяцев, – сказала она. – Восемь месяцев я из тебя это тянула. И вытянуло не я, а яма под полом.
– Тебе не всё ли равно, чем вытянуло.
– Не всё равно, – сказала Аглая. – Мне не всё равно, потому что то, чем вытянуло, после и заберёт. – Она села. – Ладно. Иду я.
– Я иду, – сказала Таисья.
– Ты наверху, у творила, – сказал Глеб. – Ты и Стужин. Я вам после скажу, чего ждать.
– А я? – сказала Ольга.
– Ты в горнице.
– Нет, – сказала Ольга.
– Оля.
– У меня с сентября одно условие, и ты его принял при всех, – сказала она. – Ты не остаёшься один ни на час. Я его не для нежности выговаривала. – Она сложила руки. – Я буду на ступенях, и я не сойду ниже, и я тебе слова не скажу, покуда ты сам не позовёшь. Но я буду там, где мне видно твою спину.
– Внизу нехорошо.
– Внизу нехорошо, – согласилась Ольга. – Наверху тоже нехорошо. Я выбираю, где мне после легче жить.
Стужин кашлянул.
– Барин, – сказал он. – Я одно спрошу и замолчу. Ежели оттуда полезет, что мне делать? Творило рубить?
– Творило рубить, – сказал Глеб. – И заложить, и завалить, и людей увести за гребень, и не открывать до света ни на чей голос. Ни на мой.
– Ни на твой.
– Особенно на мой, – сказал Глеб. – Ты меня в сентябре слушал, и мы четверых потеряли. Нынче не слушай.
Стужин постоял и кивнул.
– Кузьма нынче на съезде, – сказал он вдруг, ни к кому. – В самое время он уехал. Он бы вниз полез, однорукий.
– Полез бы, – сказала Марфа из сеней. – И меня бы не спросил.
***
Спустились во втором часу ночи.
Свечей взяли двенадцать, поставили четыре в углах, и пламя стояло ровно, потому что внизу не было ни ветра, ни сквозняка, и никогда не было.
Ольга села на четвёртой ступени, подобрав подол, и положила рядом фонарь.
Аглая встала у венца.
Глеб вынул плаху из гнезда и вынул осколок.
Он взял его голой рукой – не тряпицей, не через полотно.
Уголёк лежал в ладони, серый, шершавый, тёплый, как чужая рука через рукав, и красная точка внутри стояла неподвижно.
– По весне я его на четверть часа поднял, и на него пошло с трёх вёрст, – сказал Глеб. – Нынче я его держу голой рукой, и ничего.
– Пробуй, – сказала Аглая.
– Пробую.
Он сел на землю, подложив под мёртвую ногу свёрнутый армяк, и закрыл глаза.
Он не стал ничего разжигать.
Он взял из себя ровно столько, сколько берут, чтоб унять зубную боль на ночь, – волосок, нитку, самую малость, – и повёл эту нитку в ладонь, в камень.
Камень принял.
Принял беззвучно и сразу, как принимает сухая земля первую кружку, и точка внутри стала не ярче, а больше, и по руке пошло вверх до локтя тепло, и в тепле этом не было ничего злого.
Глеб держал так, пока не сосчитал до сорока.
После потянул назад.
И вот тут пошло туго.
Оно не отдало сразу; оно посидело, как посидела бы собака, которую тянут за ошейник от миски, – и после отдало всё, до последней нитки, и в ладони осталась пустая шершавая тяжесть.
Глеб открыл глаза, и лицо у него было мокрое.
– Держит, – сказал он.
– Что держит?
– И туда, и обратно. – Он оглядел уголёк на ладони, как оглядывают инструмент перед работой. – Аглая, я по весне думал, что это фонарь. Что он светит и на него идут. А это ведро. Оно ничего не светит. Оно берёт и отдаёт, а светило оно оттого, что было полно.
– А нынче пусто.
– Нынче пусто, – сказал Глеб. – Оттого и уголёк.
Он завернул осколок в чистое полотно, положил в липовую коробку, в которой прежде держали корпию, и коробку поставил у венца, и заложил гнездо плахой, и присыпал землёй, и всё это сделал руками спокойными, как делают перевязку.
– Готово, – сказал он.
– На что готово?
– На после.
Он вытер ладони о колени и повернулся к черте.
***
Он положил обе руки.
Прежде он клал одну.
Черта была натянута и тянула, и он не стал ей мешать, и не стал упираться, а сделал то, чего никогда не делал: он поддался.
Его повело вниз.
Не тело – тело осталось стоять на здоровом колене в подполе, при четырёх свечах, и Ольга видела эту спину и не окликнула.
Повело то, чем он читает больного.
Оно пошло сквозь мёрзлую землю, сквозь камень, сквозь холод, который не холод, и вышло по ту сторону, и по ту сторону была вода.
Вода стояла чёрная, без течения и без дна, и в ней было полно.
Оно вмёрзло друг в друга.
Руки, спины, затылки, локти, чьё-то плечо, чья-то коса, лапоть, сапог с оторванным задником, детская пятка – всё это было сложено не кучей, а слитно, вросло одно в другое, как врастают в лёд щепки, и составляло одно тело, и это тело было больше, чем дом, больше, чем двор, и уходило вниз до самого места, где смотреть было уже нечем.
Глеб стоял внутри этого и глядел на него так, как глядел бы на больного.
Он поймал себя на этом и не стал себе мешать.
Осечки не было.
Оно читалось.
– Здравствуй, – сказал Глеб.
Ответило не сразу и не ушами.
Оно пришло в кость, в зубы, в мёртвую ногу, и мёртвая нога заныла впервые с апреля, и от этой ноющей боли ему стало почти хорошо.
«Стоишь.»
– Стою.
«Долго же ты. Я тебя звал в сентябре. Ты не пришёл.»
– Я в сентябре ломал своего плотника шилом между черепом и первым позвонком, – сказал Глеб. – Мне было некогда.
«Знаю. Он шёл ко мне.»
– Я знаю, что он шёл к тебе, – сказал Глеб. – Он вёл рукой по нижнему венцу и вёл к черте. И три ночи назад так же вёл рукой по моим воротам тот, что ходит в чёрном и не проминает снега. Я оттого и пришёл. Мне надо знать, кто из вас кому родня.
Вода шевельнулась.
Не волной – всем сразу, как шевелится под ладонью брюхо у человека, которому больно и который скрывает.
«Они мои, – сказало оно. – И я их не звал. Они сами идут, потому что пустое течёт к полному. Ты налил в них дыру и удивляешься, что дыра ищет, куда впасть.»
– Я не наливал.
«Не ты. Ваши.»
Глеб постоял.
– Сколько вас? – сказал он.
«Один.»
– Я вижу многих.
«Ты видишь многих, а нас один, – сказало оно. – Нас клали по одному, и всякий следующий примерзал к прежнему. Первого положили прежде вашего рода, прежде вашей грамоты и прежде вашего дома, и он лежал один сто лет, и ему было холодно, и он был один. А после ему стало не холодно и не один.»
– Кто клал?
«А кто у вас кладёт первый камень?»
– Хозяин.
«Хозяин, – сказало оно. – Всякий раз, как эта крышка садилась худо, приходил хозяин и клал под неё живого. Оттого она и держалась. Не камнем она держится, ключик. Камень – это то, чем сверху накрыли, чтоб не видно было.»
Глеб стоял и держал руки на черте.
Ему было слышно, как наверху, на четвёртой ступени, Ольга перекладывает фонарь из руки в руку.
– Мой род, – сказал он.
«Твой род. Восемь раз при вашей грамоте и трижды до неё. И последний раз – при твоём деде, в год, когда у вас об эту пору мёрз скот.»
– Кого он клал?