Литмир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

Радим слушал, и лицо его каменело.

– Дурак ты, боярич, – сказал он, и впервые в голосе его прорезалось живое – досада. – Молодой дурак с чужой стариковской головой. Я ж тебе жизнь предлагал. Своим.

– Своим я сам жизнь дам, – сказал Глеб. – Как умею. А теперь езжайте. Разговор ваш недолгий вышел, вы обещали. Скажите там, наверху, под венцом: ключ нашёлся, да замок попался тугой. Пусть подождут. Они, ты говоришь, умеют.

Гладкий чуть повернул к нему пустое лицо.

– Умеем, – сказал он тихо, без всякой угрозы, и оттого страшнее всякой угрозы. – Дольше, чем ты умеешь жить, Тихий. И дольше, чем живут те, за кого ты держишься. Мы приедем ещё. Не мы – так после нас. Ключ всегда отпирают. – И, помолчав: – Похорони старика поглубже. Земля тут ненадёжна.

Они сели на коней – серый тяжело, гладкий неживым точным движением, – и шагом, не спеша, поехали назад, к чёрному возку на краю займища, и поезд их так же ровно, без суеты, тронулся на юг, тая в стылой мгле, откуда пришёл. Глеб стоял на крыльце, над своей запертой Дверью, покуда они не скрылись, и стужа не студила его – он и сам был холоднее стужи.

А после воротился в дом, где Таисья стояла у самой двери с ножом, вся обратившись в слух, а Марфа жалась к печи над спящим Кузьмой.

– Ушли, – сказала Таисья. – Не тронули. Ты их... отговорил?

– Отсрочил, – сказал Глеб. – Не отговорил. Такие не отговариваются, они пережидают. Они вернутся, Таисья. И покуда я тут сижу над камнем сиднем, один, – они по одному приберут всех, кто мне дорог, чтоб я сам к ним приполз. Ольгу. Северцева. Тебя. Так они устроены. – Он опустился на лавку, тяжело, вытянул мёртвую ногу. Помолчал. А после сказал то, чего не говорил, кажется, ни разу за две свои жизни, – потому что всегда всё тащил один, и это его всегда и подводило. – Значит, надо, чтоб я был не один. Чтоб не по одному нас брали, а чтоб мы стояли вместе. Они дом растят из тех, кто испугался. А я подниму дом из тех, кого они топчут. Опальных. Обездоленных. Тех, у кого они уже отняли или вот-вот отнимут. Таких много, Таисья. Больше, чем гладких под венцом.

Он поднял голову, и в выцветших, постаревших его глазах впервые за всю эту зиму стояла не оборона, а умысел.

– Кузьма как оклемается – поедет назад, к Ольге. Не с бедой поедет – с делом. Я нынче же начну писать. Первое письмо – ей: пусть сведёт меня со всеми, кого кольцо разорило. Второе – Аглае: она из Ордена ушла, она про раскол знает, про тех, кто там сомневается. Третье... – он поглядел на огонь, и что-то в лице его сомкнулось. – Третье погодит. Но будет и третье – тому, кто про такие камни знает не по орденским книгам и не по Марфиным сказкам, а изнутри, с той стороны. Кого и сам венец, я чую, побаивается. До того письма ещё дорасти надо. – Он потянул к себе лучину, бумагу, что привёз Кузьма. – Хватит отбиваться. Пора собирать.

Таисья слушала, и нож в её руке лежал уже не так, как лежал три месяца, – не как оружие, которым ждут ночь, а как вещь, которой делают дело. Она кивнула, коротко, по-деловому, и взгляд её метнулся не к южной дороге, где растаял возок, а к пустому займищу за окном, будто она уже прикидывала, где встанут новые стены.

– Тогда протоплю старую половину, – сказала она только. – Коли людей сбирать, спать им где-то. И муки надо будет, много. – Она помолчала. – А ты пиши. Двор я подержу. Не впервой.

За окном садилось в снега серое солнце, а на юг, в стылую мглу, увозил чёрный возок весть, что ключ не дался. И впервые за долгую эту зиму не они шли на Глеба – Глеб начинал свою игру против них.

Глава 9 Письма

Первые три дня после гостей Глеб писал.

Писал он за столом у окна, куда перенёс всё своё немудрёное хозяйство: лучину, чернильницу, стопку неровной бумаги, что привёз в седельной сумке Кузьма. С этого места, от которого не мог теперь отойти дальше крыльца, он и вёл единственную войну, какая ему осталась. Не мечом, не Горой – их у него нынче не было, Гора лежала на дне выжженная, а меча он и прежде в руки не брал. Пером. Он, что всю жизнь и всю не-жизнь работал руками, резал и латал живое тело, сидел теперь и выводил на бумаге буквы, медленно, непривычно, и рука, что не дрожала над раскрытой раной, подрагивала над строкой – и не от волнения, а оттого, что пальцы правой ещё помнили ту судорогу, в какую свело их той ночью, когда он держал в поле огонь: перо ложилось в них чужим, непослушным. Да и мёртвая нога ныла под столом, напоминая, что и это тихое сиденье с пером куплено не задёшево. А складывать слова и вовсе оказалось делом более чужим, чем спасать.

Первое письмо он писал Ольге, и оно давалось тяжелее всех.

Не оттого, что не знал, что сказать, – знал. А оттого, что просить не умел. Всю жизнь тащил своё сам, за то его и любили, и за то же чуть не съели: не умеющего опереться берут первым, когда некому подхватить. Аглая ещё осенью сказала ему это прямо. Теперь он садился и писал женщине, которую любил, не тёплое, не любовное, а деловое, страшное: сведи меня со всеми, кого кольцо разорило. С опальными родами, у кого венец отнял землю, имя, Источник. С теми, кого ограбили и бросили. Их много, Ольга, больше, чем гладких, – только они по одному, порознь, битые, и оттого их и берут по одному. А сведи их вместе – и выйдет сила, какой у венца нет: не сытые, которым есть что терять, а голодные, которым терять уже нечего. Собери мне таких. Ты умеешь, у тебя сеть. Я тут сижу над камнем сиднем и с места сойти не могу, но я тот камень держу, и покуда держу – я им нужен, а стало быть, я узел, вокруг которого можно вязать. Вяжи.

Дописав про людей, он подумал и прибавил ещё, потому что людьми одними тут было не обойтись.

«И второе, Ольга, и оно спешнее первого. У меня на столе извещение из уездного суда. Слушание на Петров день. Прошение подписал поверенный, купеческий сын из уезда, имя выписываю ниже. Мне не надо, чтоб вы за меня хлопотали, у вас своё горит. Мне надо одно: узнать, откуда у него доверенность и кем она заверена. Он не хозяин делу, он подпись, а под всякой подписью есть тот, кто платил. Тридцать лет их никто не поймал за руку, потому что руки у них нет, есть перо. Так вот, перо мы нашли».

Он перечёл написанное и приписал внизу, помедлив, одну строку не по делу: «Ты велела оставить чуточку. Оставил. Вот она – в том, что зову тебя не спасать, а воевать со мной рядом. Прежде не позвал бы. Это и есть чуточка».

Второе письмо было Аглае, и оно шло легче.

Кривой он писал коротко, по-стариковски, как она любила. Что дошёл до своей земли и остался собой – долг, значит, платит. Что запер то, что она велела беречь, и запер собой, и теперь с места не сойдёт. Что приезжал венец и звал под крыло, а он не пошёл. И главное, за чем писал: ты из Ордена ушла, ты про них знаешь изнутри. Есть там, в Ордене, такие, как ты, – кто жёг по указке, а после затосковал? Кто усомнился? Кто знает про гладких под венцом и ненавидит их молча? Мне нужны такие, Аглая. Мне нужен раскол. Венец силён, покуда Орден под ним ходит единым и жжёт, кого укажут. Треснет Орден – треснет и венец. Ты знаешь тех, кто засомневался. Сведи.

Он писал, а под рёбрами у него не молчали.

Огневик, отошедший от ужаса перед гладкими, скулил по-пустому, как всегда. А холодный – холодный не скулил. Холодный, с той самой ночи, как приезжал венец, переменился: он больше не рвался резать, не совал под руку карту смерти. Он рассуждал. Тихо, дельно, тем стылым цеховым тоном, каким говорил всегда, только теперь не про тело, а про то, что Глеб затевал. «Зря ты им отказал, лекарь, – ронял он, глядя Глебовыми глазами на исписанный лист. – Они дело говорили. Мир и вправду выстывает, ты сам это чуешь в своей мёртвой ноге. Умный собирает, что осталось, к своему углу. А ты собрался греть весь свет – весь свет, что тебя же и списал, продал, чуть не съел. Отдал бы камень – сидел бы под крылом, в тепле, с рыжей своей и с целой ногой. А ты сбираешь голодных под мёрзлые стены, чтоб замёрзнуть вместе с ними, красиво. Гордо. Глупо». Глеб слушал и холодел не от слов даже, а от того, чей это был голос: голос гладких говорил теперь его собственным нутром, изнутри, как свой. Паутина протянулась и туда, под рёбра. Он придавил холодного волей, той, что ещё осталась, – и приписал в письме Аглае третью строку, уже для себя: спроси её при встрече, как выжигают не тело, а того, кто под кожей завёлся и заговорил чужим складом. Пока не поздно.

1545
{"b":"982732","o":1}