Глеб стоял, слушал, и лекарь в нём, что не выключался никогда, читал этого Радима, как читал всех: усталого, немолодого, битого службой человека, что сам себе давно всё объяснил и оттого спокоен. Он не лгал. В том и был ужас, что он не лгал: он говорил то, что считал правдой, и по-своему звал Глеба спастись. И за спиной у него стояло пустое, безликое, что ждало, к чему приведут эти складные слова.
– А не отопру? – сказал Глеб.
– А не отопрёшь – замёрзнешь, – сказал Радим просто. – Не нынче. Мы тебя пальцем не тронем, ты нам живой нужен и над крышкой нужен, я ж не дурак: убей я тебя – Дверь твоя отопрётся, полезет из старицы на весь край то, что ты запер, а нам смута ни к чему, мы порядок любим. Так что живи, боярич, держи крышку, сколько сдюжишь. Только сдюжишь ты недолго – ты вон уже седой да хромой, а держать тебе годами. А помрёшь над ней – от старости ли, от хвори, от натуги, всё едино, – Дверь и отопрётся: держит её живой хозяин, мёртвый не удержит. Полезет нежить на весь край, а камень твой уйдёт под воду с тобою вместе, и не достанется тогда никому – ни нам, ни им. Вот и вся твоя победа: издохнуть сидя на камне, чтоб он пропал зазря. Нам такое ни к чему, боярич. Оттого мы твоей смерти и не ждём. Зачем? – Он поглядел почти ласково. – А покуда будешь упрямиться – будем ждать. Мы умеем ждать. И, ожидаючи, приберём остальное: и рыжую наследницу твою зоринскую, что тебе с юга весточки шлёт, и род её, и князя Северцева, что тебя приютил. Одного за одним. Не крови ради – порядка ради. А как останешься ты совсем один на своей мёрзлой земле, без единой живой души, за которую держишься, – сам к нам придёшь и сам отопрёшь, лишь бы не в пустоте. Так уже бывало, боярич. Не ты первый ключ.
И тут заговорил гладкий.
Он не двинулся, не поднял головы, ничего в нём не переменилось – а голос пошёл ниоткуда, ровный, тихий, без тепла и без пара на морозе, и оба голоса под рёбрами у Глеба вжались от него в самое дно.
– Ты нам занятен и без камня, Тихий, – сказал он. – То, что ты носишь под сердцем. Двоих. Ту Печать, за которую твой же Орден жжёт носителей без суда. Древнюю, глотающую. Мы таких не жжём. Мы таких бережём – их мало, они редки, ими не разбрасываются. Отдай нам камень – и мы, может статься, покажем тебе, на что твой дар годен по-настоящему, когда его не боятся, а растят. Ты ведь и сам не знаешь, что несёшь. А мы знаем. Подумай и об этом.
Глеб молчал. За дверью, за его спиной, в тепле, были его – рыжая, старуха, безрукий парень; под ногами спал камень; в крови сидели двое; а перед ним стояла та самая паутина, о которой он год слышал по краю, и звала его наконец в свою середину, ласково, разумно, по-хорошему. И самое скверное было в том, что говорил серый разумно. Что Радим прав про Увядание, прав про замок, прав про то, что один Глеб не выстоит. Холодный под рёбрами шевельнулся и шепнул, что дважды правда: возьми, что дают, спаси своих, не геройствуй.
Он придавил холодного и полез за пазуху.
– Прежде чем я отвечу, – сказал Глеб, – поглядите вот на это.
Он положил на перила извещение из уездного суда, развернул и придавил ладонью, чтоб не унесло ветром.
Радим шагнул ближе и стал читать, наклонив голову. Читал он быстро, как читают люди, которым бумага знакома до последней запятой.
Дочитав, он выпрямился, и в первый раз за весь разговор на его усталом приказном лице что-то стало.
– Когда прислали? – спросил он.
– Третьего дня.
– Слушание на Петров день?
– На Петров.
Радим постоял, глядя на бумагу.
– Скверно, – сказал он.
– Я тоже так подумал.
– Вы не поняли, боярин. – Радим поднял глаза. – Я не про вас сказал.
И вот тут Глеб понял, что угадал.
– Это не ваша бумага, – сказал он.
– Не наша.
– А чья?
Радим не ответил сразу.
Он поглядел на гладкого, стоявшего в трёх шагах, и гладкий не пошевелился и не подал никакого знака, и Глеб не понял, было ли это дозволением или тем, что дозволения не требуется.
– Это работа рук, – сказал наконец Радим. – Тех, кто триста лет делает своё дело по заведённому. Им дали правило: род над Источником прервался – землю прибрать, бумаги подать, дело закрыть. Они его и исполняют. Хорошо, скоро, без сбоев.
– Только я не прервался.
– В том и беда, – сказал Радим. – Для них вы прервались тринадцать лет тому назад. У них так записано, и с тех пор всякая бумага по вашей земле идёт из этой записи. Они не злобствуют, боярин. Они доводят до конца начатое дело.
Глеб положил ладонь на бумагу.
– Значит, вы можете их остановить.
– Мы можем сказать, – сказал Радим. – Мы не приказываем рукам, боярин. Мы им не начальство и никогда им не были. Мы их и в лицо не знаем. – Он поглядел на извещение. – Мы можем сделать так, чтоб дело легло под сукно и пролежало там до нового века. Это делается, и делается легко.
– Так сделайте.
– Сделаем, – сказал Радим. – Вы отопрёте – мы сделаем.
Глеб медленно поднял голову.
Он держал на перилах бумагу, которая отбирала у него землю, и глядел на человека, который приехал за триста вёрст сказать, что отберёт её не он.
– Погодите, – сказал Глеб. – Я хочу это выговорить вслух, потому что мне надо услышать, как оно звучит.
– Извольте.
– Вам нужен ключ. Ключ – это я. Я ключ не оттого, что во мне сила, а оттого, что я наследник в возрасте над своей землёй. Так?
– Так.
– Стало быть, если на Петров день эту землю у меня отсудят, я перестану быть наследником над своей землёй. И ключа не станет. Не спрячется, не сбежит – не станет вовсе.
– Не станет, – сказал Радим.
– И камень ваш, за которым вы двенадцать лет ходили и меня растили, останется под чужой землёй, и отпереть его будет некому вовеки.
– Некому, – согласился Радим.
– И всё это делает не враг мой, а ваша же рука. По вашему же правилу. По бумаге, которую вы сами когда-то велели писать.
Радим Ефимыч молчал.
Он молчал ровно столько, чтобы стало ясно: ответа, который можно сказать вслух, у него нет.
– Триста лет, – сказал Глеб. – Триста лет вы велели рукам прибирать земли, и руки прибирали. И за триста лет ни разу не случилось, чтоб наследник остался жив и дорос. А со мной случилось, и правило ваше на это не рассчитано, и переписать его вы не можете, потому что для этого надо явиться к рукам и назваться, а называться вам нельзя. – Он выпрямился. – Вы не всесильны, Радим Ефимыч. Вы очень большие и очень старые, и у вас внутри не сходится, как не сходится у всякой конторы, где верх с низом не разговаривает.
– Мы не контора, – сказал Радим.
– Вы хуже, – сказал Глеб. – Контору можно распустить.
Гладкий шевельнулся.
Он не сделал ни шагу и ничего не сказал, но воздух у крыльца стал плотнее, и огневик под рёбрами взвыл без голоса и вжался куда-то под самое сердце, а холодный, наоборот, подобрался и стал слушать жадно, как слушают своих.
– Ты рано радуешься, – сказал гладкий.
Голос у него был обыкновенный.
– Я не радуюсь.
– Радуешься. Ты нашёл щель и думаешь, что это слабость. – Гладкий помолчал. – Это не слабость. Это возраст. У всего, что стоит триста лет, есть места, где оно само себе мешает. Мы про них знаем дольше, чем ты живёшь на свете, и они нас не убили.
– Они вас не убили, – сказал Глеб. – Они у вас отнимут камень. Не я. Вы сами.
Он собрал бумагу с перил.
– И вот теперь я отвечу на то, зачем вы приехали.
Он поглядел на серого, и голос у него стал тихий и ровный, тот самый, за который его, видно, и прозвали в академии.
– Складно поёте, – сказал он. – И почти всё правда. Сила уходит – правда. Один я не выстою – правда. Убить меня вам нельзя, а принудить нельзя тем паче – тоже правда, спасибо, что сами сказали, я запомню. – Он усмехнулся серому. – А вот в одном ты, Радим Ефимыч, соврал, сам того не заметив. Ты сказал: мир не спасти, поздно, можно только выбрать угол потеплее. Врёшь. Не потому, что жалко, а потому, что ты не всё знаешь про мой дар – вон стоит тот, кто знает больше тебя, спроси его на досуге. Живой Источник – это не грелка на зиму. Это то, чем угасающую Силу можно собрать назад. Пересобрать. Не растащить по углам, а вернуть в мир. И покуда есть хоть один такой камень и хоть один, кто умеет глотать и держать чужое, – зима не решена. Вы не зиму пережидаете, господа хорошие. Вы её приближаете, растаскивая последнее тепло по своим щелям. И оттого я вам камень не отдам. Ни по-хорошему, ни по-плохому. Ни за своих, ни против своих. Никак.