Литмир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

– Это одно, – сказала Эльжбета. – А ты сказала «первое». Стало быть, есть второе.

– Есть.

Ольга подвинула к ней исписанный лист.

– В уездном суде на севере лежит прошение по калитинской земле. Слушание на Петров день. Подписал его поверенный, купеческий сын, имя тут. Мне надо знать не имя. Мне надо знать, где это дело лежит физически: в каком столе, у какого стряпчего, и через чьи руки оно шло из губернского в уездное.

Эльжбета взяла лист двумя пальцами и прочла.

– Дело о земле, – сказала она. – Не о тебе. О нём.

– О нём.

– Зорина. – Эльжбета подняла глаза, и в них проступило то весёлое, недоброе понимание, с каким хищник узнаёт другого хищника за работой. – Ты меня наняла своим делом, а первым же поручением посылаешь по чужому. Ты понимаешь, как это выглядит?

– Понимаю.

– И не боишься?

– Боюсь, – сказала Ольга. – Оттого и говорю прямо, а не подсовываю тебе это под видом моей нужды. Ты бы всё равно поняла к третьему дню, и тогда решила бы, что я тебя держу за дуру.

Эльжбета помолчала, постукивая ногтем по листу.

– А чего ради мне лезть в чужую землю за тридевять земель?

– Того ради, что она не чужая, – сказала Ольга. – Твой род подмяли осенью по долгам, и подмяли, я думаю, тем же порядком: бумага, суд, казна, а из казны Голицким. Ты этот порядок видела изнутри и от него до сих пор просыпаешься по ночам. Так вот, это не голицкая выдумка. Это работа, которую делают сто лет, и калитинское дело – та же рука.

Она подалась вперёд.

– Ты хотела вцепиться Голицким в глотку. Голицкие – собака. А я тебе показываю, чья рука её кормит.

Эльжбета сложила лист и спрятала.

– Вот с этого и надо было начинать, – сказала она.

Она засмеялась – впервые за весь разговор весело, зло, с азартом ожившего хищника, которому наконец дали, за кем охотиться.

– Ох, Зорина, – сказала она, поднимаясь и оправляя платье. – А тебя и вправду не зря боятся. Дала мне дело – и тут же проверку на том же деле. Умно. – Она пошла к двери, у порога обернулась, и в глазах её стоял уже не загнанный зверь, а прежняя кошка, только теперь при деле и оттого вдвое опасней – для чужих. – Будет тебе весна под сукном. Я знаю, кто гонит ваше дело и на чьей он игле сидит; к завтрему буду знать вернее. А ты, Ольга, готовь своих обиженных. Затевается, чую, большая охота. Давно я так не радовалась чужой беде, как обрадовалась нынче собственной.

Она вышла, и в стынущей комнате остался запах дорогих духов и то особое, тревожное чувство, что остаётся, когда впустишь в дом хищного зверя, которого приручить нельзя, а можно лишь накормить общим врагом и молиться, чтоб враг не кончился раньше, чем нужно.

***

Аграфена вышла из смежных покоев прежде, чем внизу затворили за гостьей дверь.

– Надушила-то, – сказала она, поводя носом. – Тьфу. Небось на последние покупает, чтоб не догадались, что на последние.

Она села в то самое кресло, где сидела Эльжбета, поёрзала и поморщилась.

– Тёплое ещё.

– Ты всё слышала.

– Всё. И скажу тебе три вещи, а после пойду лечь, потому что от этакого разговора у меня к вечеру всегда ломит виски. – Аграфена сложила руки на коленях. – Первое. Взяла ты её правильно. Не потому, что она годна, – потому что тебе некого больше брать, а голая правда та, что за нас ни одна живая душа в этом городе нынче не встанет по любви. Стало быть, надо по расчёту, а расчёт у неё есть.

– Второе?

– Второе. Она к тебе вернётся с тем же вопросом. Не завтра и не с угрозой – она вернётся, когда сделает твоё дело и почует, что ты у неё в долгу. Тогда и спросит: что он такое, твой Калитин. И в третий раз спросит. Такие от того, чего им не дали, не отступаются никогда, у них это вместо голода.

– Знаю, – сказала Ольга. – Оттого и хочу проверить её прежде, чем она успеет спросить всерьёз.

– Вот это и есть третье. – Аграфена чуть подалась вперёд. – Проверять надо не словом, а течью. Дай ей что-нибудь такое, чего никто, кроме неё, от тебя не слыхал. И чтоб оно было скучное, гладкое, никому не нужное, а всплыви оно – ты бы узнала сразу. Не ври ей ничего складного, складное они любят пересказывать. Ври скудно.

Ольга подумала.

– Псков, – сказала она. – У нас под Псковом вотчинка на четыре двора, гнилая, отцу досталась за долг. Про неё в столице не помнит никто, и в бумагах она за нами уже второй десяток лет мёртвым грузом. Я обмолвлюсь ей, что мы туда потихоньку сводим людей и что там у нас будет тихий угол на случай беды.

– И коли под Псковом заведутся любопытные...

– Значит, течёт, – сказала Ольга. – А заведутся они не завтра: покуда весть дойдёт до тех, кому она нужна, покуда те решатся послать человека, – это месяц, а то и два. И я про это узнаю прежде, чем это будет стоить мне головы.

Аграфена покивала.

– Годится. – Она поднялась, кряхтя, и уже у двери обернулась. – А четвёртое я тебе скажу даром, хоть и обещала три. Кошку, Оленька, кормить надо каждый день. Покуда у вас общий враг, она твоя. Кончится враг – начнёмся мы.

– Оттого я и хочу, чтоб враг кончился позже, чем мы соберёмся, – сказала Ольга.

Старуха хмыкнула и вышла.

Ольга дёрнула шнур и, когда явился Кузьма, велела ему без огласки узнать, вправду ли род Эльжбеты подмяли осенью Голицкие и по каким долгам. Не потому, что ждала лжи, – а потому, что человек, назвавший тебе свою беду, редко называет её всю, и в непроговорённой части обыкновенно и лежит то, чем его после будут держать.

– Один пойду или с кем? – спросил Кузьма.

– Один. И не в приказ. По закладным конторам, где сидят стряпчие помельче. Там за полтину скажут то, чего в приказе не скажут и за пять. Ольга подошла к столу, к своим нитям, и подтянула первую, новую, ту, что звалась Эльжбетой, – самую острую и самую ненадёжную в её паутине. Опасно. Но за окном таял снег, повестка жгла руки, союз ещё не был собран, а времени не давали, – и в такой час хищница, у которой вырвали когти, да не зубы, и враги у которой те же, стоила десяти верных, но робких. Верить ей Ольга не собиралась – напротив, уже прикидывала, какую пустышку подсунуть новой союзнице для тихой проверки, чтоб знать, коли та проболтается. Глеб собирал свой узел из обездоленных на севере. Она собирала свой из них же в столице. И оба знали, вязали ли они бечеву или гадючий клубок, одно: порознь их всех уже почти доели, а вместе – поглядим ещё, чья возьмёт.

Глава 12 Кривая

Аглая приехала на исходе первой оттепели – на чужой телеге, с чужим угрюмым возницей, малая, сгорбленная, замотанная в тёмный платок по самые глаза. Глеб узнал её со двора, через окно, по одной посадке головы, и не поверил.

Выйти ей навстречу дальше крыльца он не мог – мёртвая нога и запертая под ним Дверь держали его на привязи, – и оттого стоял на ступенях и глядел, как старуху сводят с телеги, как ведут через двор, полный чужого обездоленного люда, что расступался перед ней, сам не зная почему. У самого крыльца она задрала голову, поглядела на него снизу единственным своим живым глазом – долго, молча, – и лицо её живой половиной стало тяжёлым.

– Ну, здравствуй, боярич, – сказала она наконец, и голос был всё тот же, скрипучий, сухой. – Дошёл, значит. И остался. – Она поднялась по ступеням, встала перед ним вплотную, малая, ему по грудь, и глядела вверх. – А заплатил-то сколько. Гляжу и не рада, что дожил. Седой весь. Хромой. Зуба нет. И это ещё снаружи. – Голос её сел. – А внутри что творится, я и со двора учуяла. Веди в дом. Разговор долгий, а я старая, мне на ветру не стоять.

Её усадили у печи, на лучшее место, укрыли, поднесли горячего. Таисья, что знала Аглаю по северному городу, хлопотала над ней молча, с той грубоватой заботой, за которой пряталось облегчение: приехал кто-то старше и умнее, кто-то, на кого можно хоть на час переложить. Глеб сел напротив.

Дорога далась ей тяжко: старуха промёрзла до костей, вымоталась тряской, живой глаз ввалился, руки тряслись вовсе – не столько от лет, сколько от дорожной ломоты, что бывает, когда два дня бьёт тело о доски телеги на вешних колдобинах. Два дня такой езды, в её лета – это стоило ей, поди, месяцев из тех немногих, что оставались. И всё же приехала – сама, по своей воле, зная, на что едет; а таких за эту зиму к нему заезжало мало.

1552
{"b":"982732","o":1}