Литмир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

– Экого ты сброду себе набрал, боярич, – проскрипела Аглая, отогреваясь, и кивнула на дверь, за которой гудел двор. – Полон двор побирушек да калек. Ехала – думала, к боярину, а тут богадельня с частоколом. – Живой глаз её глядел зорко, вразрез с ворчанием. – А ведь идут. Отовсюду идут, на твой дым. Из тех идут, у кого отняли всё, – а это, боярич, самый злой народ на свете, злее сытых воинов. Сытому есть что терять, он осторожен. А этим терять нечего. Ты сам-то понял, что собрал?

– Понял, – сказал Глеб. – Оттого и собираю.

– Ну-ну, – сказала старуха, и в скрипе её было не то одобрение, не то опаска. – Гляди только, чтоб эта твоя злая куча тебя самого не спалила прежде венца. Голодный да обиженный верен, покуда сыт надеждой; а как надежда прокиснет... – Она махнула сухой рукой. Обездоленных выслали за дверь, оставили втроём – он, Аглая, Таисья, – и старуха, отогревшись, отставила кружку и поглядела на Глеба в упор.

– Письмо твоё я получила, – сказала она. – Оба вопроса поняла. И не ответила ни на один бумагой, а собралась и поехала, старая кляча, за два дня пути по распутице, костьми трясти. Знаешь почему?

– Нет, – сказал Глеб.

– По двум причинам, боярич. Первая: то, что ты спрашивал, на бумаге не пишут. Такое бумага не держит – либо перехватят, либо сам после не рад будешь, что начертал. Такое говорят в глаза, один раз, и жгут потом уголёк. – Она помолчала. – А вторая причина – ты сам. Я тебя с осени не видала. Отпустила мальчишкой, велела дойти и остаться собой. И надо мне было своим глазом глянуть, много ли от того мальчишки осталось, прежде чем открывать тебе то, что я знаю. Потому что если тебя уже доели – а я, боярич, таких, доеденных, узнаю первой, за тем всю жизнь и училась, – то я тебе не помощник, а тебя жечь надо, покуда ты пол-света за собой не утянул.

Таисья у стены напряглась, рука её сама пошла к поясу. Аглая скосила на неё живой глаз.

– Не дёргайся, рыжая, – сказала она. – Сядь. Я не жечь приехала. Я приехала глядеть. – И повернулась к Глебу. – Дай руку.

Глеб протянул. Старуха взяла его ладонь в обе свои, сухие, лёгкие, и закрыла живой глаз, и притихла, и Глеб почуял то же, что чуял год назад в её избе: как она глядит не глазом, а чутьём бывшей Печатницы, тем самым, каким Орден находит чужую Силу, чтоб судить и жечь. Она держала его руку долго. Огневик под рёбрами сжался и притих. А холодный – холодный не притих. Холодный шевельнулся навстречу её чутью, зло, настороженно, как зверь, которого нащупали в норе.

Аглая открыла глаз, помолчала.

– Плохо, боярич, – сказала она тихо. – Хуже, чем я думала, когда тебя год ждала. Их всё ещё двое, ты третьего не взял, за это спасибо, послушал старую. Но тот, холодный, что покрепче, – он вырос. Он год назад в тебе спал да огрызался, а нынче сидит хозяйственно, как жилец, что уже приглядел, где чей угол. Он с тобой уже не спорит. Он с тобой соглашается. Он говорит твоим голосом дельные вещи. Так?

– Так, – сказал Глеб глухо.

– Вот это и есть начало конца, – сказала Аглая. – Не когда голос орёт. Когда голос перестаёт орать и начинает советовать, и советы его дельны, и ты ловишь себя, что кивнул. Ты о том и писал: как его выжечь. Слушай же ответ, боярич, за которым я ехала. – Она подалась вперёд, и живой глаз её горел. – Выжечь его нельзя.

В избе стало тихо. Трещала лучина.

– Нельзя, – повторила Аглая. – И вот почему. Я тебе в ту зиму сказала: Перенятие оставляет в тебе не память, а всего человека. Он не в углу сидит, откуда его выкурить. Он врос в тебя, как врастает привитая ветка в дерево, – одними жилами теперь питаетесь. Выжечь его – это выжечь кусок себя, тот самый, которым ты его держишь. Знавала я одного, что решил вытравить жильца, как ты хочешь, – каким-то старым обрядом, огнём по живому. Вытравил. Только вместе с жильцом ушла у него половина его самого: память, речь, лицо. Остался пустой да тихий, слюни пускал до смерти. Жильца не стало – и его не стало. Оба ушли, потому что они уже были одно. – Она сжала его руку. – Орден оттого носителей и жжёт целиком, боярич. Не по злобе. По правде. Такого, как ты, вполовину не вылечишь. Либо весь, либо никак.

– Стало быть, мне с ним до смерти, – сказал Глеб.

– До смерти, – подтвердила Аглая. – И вот тут вся моя наука, ради которой я и приехала, а не отписалась. Раз выжечь нельзя – значит, держать. Силой не выйдет: силой ты его только злишь, я тебе говорила. Не спором – спорить с ним значит слушать, а слушать его нельзя. Держат его одним: тем, что ты помнишь, где ты, а где он. Голос его дельный, да чужой. Мысль его умная, да не твоя. Всякий раз, как он тебе что советует, ты должен успеть сказать себе: это не я. Пусть верно, пусть выгодно, пусть спасительно – это не я, это он, и оттого я так не сделаю, хоть бы и в убыток. Понимаешь, боярич? Не потому не сделаешь, что глупо, а потому, что это его рука тянется твоей рукой. Вот этим и держат. Каждый день. До самого конца. Другого нет.

Глеб сидел молча, укладывая это в себя. Он вспомнил ту ночь у порога, Прохора, холодного, что советовал усыпить старика тихо и вынести за черту, – советовал дельно, спасительно для дома, и Глеб тогда сказал «нет» не потому, что совет был плох, а потому, что это был не его голос. Он тогда сделал по Аглаиной науке, ещё не зная её. И, значит, покуда делал так – держался.

– А если однажды не успею сказать «это не я», – проговорил он. – Если однажды кивну прежде, чем пойму, чей это был совет.

– Тогда с того дня ты начнёшь понемногу становиться им, – сказала Аглая просто. – И сам не заметишь, как. Оттого и нельзя тебе одному, боярич. Оттого тебе и нужен кто-то рядом, кто твой голос от чужого отличит вернее тебя самого, когда ты уже путать начнёшь. Я тебе про это ещё в ту зиму толковала: держись за живое, за людей. Не за силу – за тех, кто скажет тебе «это был не ты», когда ты сам не разберёшь. – Она поглядела на Таисью у стены, потом снова на Глеба. – У тебя такие есть?

– Есть, – сказал Глеб. – Тут одна. И одна за снегами, в столице.

– Мало, да есть, – сказала Аглая. – Держись за них крепче, чем за свою Гору. Это и весь ответ на первое твоё письмо. А теперь про второе, боярич, про раскол, – и вот тут разговор пойдёт не про тебя, а про то, что больше тебя. Налей-ка мне ещё горячего. Горло старое.

***

Таисья налила. Аглая отпила, отставила кружку и заговорила иначе – тише, тяжелее, будто выкладывала камень, что носила под сердцем двадцать лет.

– Раскол ты просил. Он есть. В Ордене не все злыдни и не все дураки. Есть такие, что дослужились до правды и правдой этой отравились, как я. Их мало, они таятся друг от друга пуще, чем от начальства, потому что за такое своих жгут вернее чужих. Но они есть, и кое-кого я знаю, и через меня к ним нить протянется. Это я тебе и привезла – не на бумаге, в голове. Только прежде, чем дать тебе эту нить, я скажу, во что ты влезаешь. Раскол этот, боярич, не про твой дом и не про твой камень. Он про то, отчего в мире гаснет свет.

– Про Увядание, – сказал Глеб.

– Про него. Ты уже знаешь, что Сила уходит, – венец тебе на крыльце выложил, я по тебе вижу. И что они копят Источники, чтоб пережить зиму за чужой счёт, знаешь. Всё так. Да только это половина правды, боярич. Первая, лёгкая. А вторую знают лишь гладкие под венцом да мы, отравленные. Вот она. – Она подалась к нему, и живой глаз в свете лучины стал чёрен. – Ты думаешь, за что Орден жжёт таких, как ты? Тебе и я в ту зиму говорила, и все говорят: за краденую Силу, за то, что под кожей носителя заводится не носитель. Так вот это врут. И я тебе тогда неполную правду сказала, потому что сама всей боялась. Жгут вас не за это, боярич. Жгут за то, что такой, как ты, – единственное в целом свете, чем гаснущую Силу можно собрать назад.

В избе стало очень тихо.

– Слушай, – сказала Аглая. – Сила из мира не сама уходит. Её растрачивают, дробят, теряют – по капле, век за веком, и назад собрать некому и нечем. Дом сгорает, а воду носить нечем. И вот тут ты, боярич. Твой дар зовут Глотающей и думают, что ты воруешь чужие Печати себе в карман. А по правде Глотающая – это не карман. Это горсть, которой можно зачерпнуть рассыпанное и слить обратно в одно. Носитель Перенятия – единственный, кто умеет собрать Силу из многих в одно и удержать, а не отнять и растратить. Один такой, с живым Источником под рукой, мог бы – не нынче, не завтра, а мог бы – начать сливать растраченное назад. Остановить зиму. Повернуть её вспять. Ты не вор, боярич. Ты ведро над пересыхающим колодцем. Оттого тебя и растили, и берегли, и оттого же будут либо держать на цепи, либо жечь.

1553
{"b":"982732","o":1}