Таисья у стены не сказала ничего, только пальцы её на рукояти ножа побелели. Три месяца она стерегла, как думала, замок да маяк. А стерегла, выходит, последнее ведро воды для пересыхающего мира.
Глеб сидел не двигаясь. А под рёбрами у него забился холодный – не деловито, как привык, а зло, испуганно, торопливо, впервые за всё время умоляя, а не советуя.
«Не слушай её, – зачастил он изнутри. – Врёт кривая. Тянет тебя на убой красивой сказкой. Ведро, спаситель мира – тьфу. Ты замок над камнем, ты им нужен целым, сиди тихо, торгуйся, живи. А влезешь в спасители – сожгут наверняка, и рыжую твою, и всех. Молчи. Не верь. Это не твоё дело – весь свет».
Там, где Глеб привык слышать у холодного трезвую уверенность, теперь частил испуг. И это, а не слова кривой, его убедило. Он успел сказать себе, чему она учила: это не я. И понял второе: холодный боится. Впервые не пустоты, как боялся выходцев, а этих самых слов – потому что он гладким родня, а правда эта гладким нож под венец.
– Тише, – сказал Глеб вслух, и Аглая с Таисьей поглядели на него, а он глядел в себя. – Ты не советуешь. Ты боишься. А коли ты, венцова родня, этого боишься – значит, кривая говорит правду.
Холодный смолк, как отрезало.
Аглая глядела на него долго, и живая половина её лица медленно смягчилась.
– Слыхал, значит, – сказала она тихо. – И удержал. И даже вывернул. Гляди ты. Может, и не съедят тебя, боярич. Может. – Она откинулась к печи, устало. – Вот тебе и весь мой ответ, за которым я тряслась два дня. Первое: жильца не выжечь, держи его тем, что помнишь, кто ты. Второе: ты не дом обороняешь и не камень. Ты держишь то, чем однажды можно будет колодец наполнить. Оттого и раскол тебе нужен – там, в Ордене, есть те, кто это понял и кому тошно жечь единственную на весь мир горсть по указке сытых. Они пойдут за тобой, коли до них дотянуться. Я дотянусь. Дай срок.
– А чтоб ты не думал, что я это с ветру беру, – прибавила она, – скажу, как сама доискалась. Я ведь в Ордене не последней ходила, боярич. Печатницей была, и доброй: чуяла чужую Силу за версту, находила таких, как ты, и указывала. На костёр. Много указала – за то и в чине росла. А после старый мастер, что учил меня в отрочестве, спился под старость и раз, по пьяни, сказал мне то самое, что я тебе нынче: что жжём мы не воров, а лекарство; что Орден приставлен не Силу беречь, а следить, чтоб мир не спросил, куда она девается; и что сводят её гладкие под венцом, старше Домов и самого Ордена. Наутро он глядел на меня, как на покойника, – каялся, что сболтнул спьяну. А я двадцать лет старалась забыть и не смогла. Указывать больше не смогла. Пришла раз на костёр, где жгли мальчишку вроде тебя, поглядела в огонь – и ушла в ту же ночь, не оглянувшись. – Она тронула стянутую ожогом мёртвую половину лица. – А это мне свои дали на прощанье, чтоб помнила, что дорога назад закрыта. С тех пор я кривая, и с тех пор прячусь. И таких, как я, по Ордену тихо сидит немало: жгут через силу, а ненавидят молча. Их сводить и надо. Они и есть твой раскол.
Она замолчала, и в избе долго было тихо, только трещала лучина да за стеной, во дворе, глухо гудела собранная Глебом слобода – обездоленные, что пришли на дым к тому, кто сказал «нет», и не знали ещё, к чему пришли на самом деле.
– Одно ты мне ответь, старуха, – сказал наконец Глеб. – Ты сюда через всю распутицу приехала, зная, что такое знаешь. А знающих такое венец подчищает первыми. Тебя ведь теперь искать станут. Ты не к своим приехала – ты от своих бежала.
Аглая усмехнулась одной живой половиной, криво.
– Бежала, – сказала она. – В Нижнем городе за мной уж приходили, раз. Не застали – я загодя ушла, чутьё старое. Так что ты угадал, боярич: я тебе не только науку привезла. Я к тебе прибилась. Как та рыжая, как безрукий твой гонец, как все они за стеной. Ещё один обездоленный к твоему костру, только этот – с орденским нутром да с полной головой того, за что жгут. – Она поглядела на него в упор. – Примешь кривую старуху в свой дом? Мне, вишь, тоже больше некуда.
– Приму, – сказал Глеб. И, помолчав, добавил то, что было чистой правдой: – Ты мне тут дороже сотни сабель, Аглая. У меня их и нет, сабель. А голова, что знает, за что жгут, – одна.
***
Оставшись, Аглая не стала ни отдыхать, ни причитать, а потребовала показать ей больных: знахарка, попав в дом, первым делом ищет, кого лечить.
Сперва взялась за Глеба. Велела задрать штанину, оглядела мёртвую сизую ногу, пощупала сухими пальцами, поскребла ногтем. Нога не отозвалась.
– Отпитая, – сказала она, не спрашивая. – Не мороз. Видала такое раз, на старом рубеже. Не лечится, боярич, сам знаешь. Пойдёт чернота – режь выше, не жди геройски. А покуда цела – носи. – Она не отняла руки от его голени, и живой глаз сузился. – А ведь она у тебя не просто мёртвая. Она привязана. Через неё в тебя тянет вниз, в землю, к тому, что ты запер. Старица кусок твой взяла – и держит тебя этим куском за свою Дверь, как за гвоздь. Ты крышку не одной волей давишь, боярич. Ты к ней прикован вот этим мёртвым мясом. Уйдёшь – оно тебя не пустит, а сгинешь – так крышка сползёт. Хитро придумано. И не тобой.
Глеб слушал и не дивился: он давно чуял ту тягу вниз, а нынче старуха назвала её словом.
Потом Аглая осмотрела руку одному из пришлых – тому, кому Глеб по зиме отнял отмороженные пальцы, – размотала, понюхала, помяла край, хмыкнула.
– Чисто резал, – сказала она, и в скрипе была скупая похвала. – Полевой, сразу видно. Не загнило. Жить будет мужик. – Она глянула искоса. – Двое лекарей теперь в дому. К добру. Раненых у тебя прибудет, боярич, попомни: где такое собирается, там скоро кровь. А ты их всё копишь, обиженных.
Так, за один вечер, кривая обошла весь дом – Захара, пришлых в старой половине, самого Глеба, рыжую его, – и всё в старой, битой её голове укладывалось по полкам. Таких сходбищ она на веку видала не одно и знала им цену.
– Знаешь, на что это похоже, боярич? – сказала она вечером, когда слобода угомонилась и они снова остались втроём у печи. – На то, как перед грозой сбивается в кучу всякая мелкая тварь, что порознь – добыча. Кучей-то оно вроде и не так страшно. Да гроза от того не проходит. Ты собрал под свой дым всех, кого венец бросил. А венец не бросил их насовсем. Он их отложил. И как решит подобрать отложенное – придёт сюда, где ты его для него в кучу и снёс.
– Придёт, – сказал Глеб. – Знаю.
– Скоро придёт, – сказала Аглая, и в голосе её не было пугания, а была стариковская спокойная уверенность. – Я тебе беду на хвосте привезла, не обессудь. За мной по Нижнему городу уж приходили. Не застали: я их нюх загодя сбила – подбросила в пустую избу чужую Печать-безделушку, они на неё и кинулись, покуда я на телегу садилась. Стара я, да не проста. Только на телеге через весь край не спрячешься – старую кривую всякий приметит, и той же дорогой, что я, к тебе теперь потянется их глаз.
Она как в воду глядела.
Той же ночью Таисья, что и во сне сторожила, тронула Глеба за плечо, отвела к окну.
– Гляди на гребень, – шепнула. – За займищем, где дальний лес.
Глеб поглядел. На дальнем гребне, чёрным на чёрном, под стылой луной, сидел в седле верховой. Один. Недвижный. Не выходец – выходцы днём не ходят и в седле не сидят с тех пор, как он запер Дверь; живой. Стоял, обратясь к дому, и глядел долго, спокойно, как глядит тот, кому велено смотреть и считать.
– Второй день его примечаю, – сказала Таисья. – Днём на дальней опушке, ночью на гребне. Не подходит. Считает.
Серый на гребне. Орденский соглядатай, что встал переписывать непокорный двор: сколько люду, сколько сабель у Стужина, кто приезжает, кто уходит, – та самая тихая перепись, с какой у венца начиналось всё: и Раевские, и Стужины, и полстолицы. Удавка, что весь месяц затягивалась исподволь, заставами да слухами, придвинулась вплотную и встала на гребне, глядя в тёмные окна.
Глеб долго смотрел на недвижного всадника, а после отвернулся от стылого стекла.