– Не выше, – перебил Глеб. – Ниже. Я заберу голень, а колено оставлю. Он будет ходить, князь. На деревянной ноге, но сам, на своих двоих, и в седле удержится, и с изъяном своим проживёт долгую жизнь, а не три дня. Городские резали бы с запасом, со страху – им твой сын чужой, им бы наверняка. А я режу по черте, по самому краю живого. Это трудней и опаснее для меня – ошибусь на палец, оставлю гниль, и он всё равно сгорит, и виноват буду я. Но твоему сыну так – колено. Выбирай, князь. Быстро. Пока мы говорим, она ползёт.
Северцев смотрел на него долгим, страшным, разрывающимся взглядом. Враг предлагал ему то, чего не дали свои. И принять это надо было из вражьих рук, и довериться вражьим рукам с единственным сыном на столе.
– Режь, – выдавил он наконец. – Слышишь, лекарь? Режь по колено. И ежели ты его мне уморишь – никакой Острожский, никакой свет тебя от меня не укроет. Из-под земли достану.
– Знаю, – сказал Глеб. И взялся за сумку.
Дальше было ремесло, и в ремесле Глеб забыл обоих князей. Он гнал всех лишних из покоя, оставил двух баб покрепче держать да старуху-няньку кипятить воду и рвать корпию. Он поил мальчонку маковым, покуда тот не поплыл, туго вязал жгут выше колена, раскладывал на чистом полотне ножи и пилу, и руки его делали всё сами, спокойные, точные, отдельные от гудящей от усталости головы.
Но прежде холодного в тех же руках забился огневик. Трус учуял, куда его занесло: чужой дом, полный убийц, князь с глазами, что обещали достать из-под земли, стража за каждой дверью. Огневик заскулил, задёргался своим паническим жаром, и Глебовы пальцы, покойные секунду назад, повело мелкой дрожью – той самой, гибельной над раскрытой ногой ребёнка, где нож, дрогнув на волос, оставляет гниль или режет по живому. Глеб придавил труса, да не до чиста: тот боялся не впустую, и страх его тёк из-под спуда, тряс руку изнутри.
И в эту же дрожащую руку вошёл холодный.
Не так, как в подклете, – не рвал управление, не тянул убить. Он вошёл иначе, страшнее: он стал помогать. Тот, чья Печать сидела в Глебе, при жизни был мастер по живому телу – не лечить, губить, но губить умеючи, зная под кожей каждую жилу, каждый сустав, каждое место, где нож идёт легко, а где вязнет. И это знание, это чужое мясницкое мастерство теперь легло Глебу в пальцы само, без спросу, и легло впору. Холодный не отнимал руку. Холодный подсказывал рез. «Не тут – жила, обойди. Тут кость мягче, бери пилой отсюда. Держи лоскут кожи, пригодится закрыть культю». Спокойно, по делу, как старший хирург над плечом молодого. И самое поганое – подсказки были верны. Глеб резал лучше, чище, быстрее оттого, что в его руке сидел убийца, знавший тело как никакой лекарь. Так и шло это спасение, похожее на бойню, – натрое разъятое: своей волей, что вела нож; паникой огневика, что трясла кисть; и мёртвым спокойствием холодного, что унимал ту дрожь чужим умением. Два жильца тянули одну руку врозь, а Глеб посерёдке правил рез.
«Опять она, цена. Я спасаю мальчишке колено ножом, которым водит во мне мертвец. Тот самый, кого его отец звал рукой и кого я убил. Мёртвая рука Северцева нынче спасает Северцеву сына. И спасает хорошо. Господи, до чего же хорошо она это делает».
Он не гнал холодного. В этот час, над ногой ребёнка, он не мог позволить себе гордость – он взял чужое умение, как берут поданный вовремя инструмент, и резал им, и ненавидел себя за облегчение, которое чувствовал, когда чужое знание уводило его нож от жилы. Кость поддалась пиле. Голень отошла. Глеб перевязал сосуды, обработал культю вином, прикрыл лоскутом кожи, как подсказал холодный, и наложил повязку, и всё это заняло меньше времени, чем ушло бы у любого городского, и мальчик под маковым дышал, и жила на его шее билась – слабо, но ровнее, чем час назад, потому что источник гнили ушёл вместе с отрезанным.
Глеб выпрямился над столом, мокрый, пустой, с чужими руками в собственной крови. Дело было сделано. Мальчик будет жить – если не вернётся горячка, если культя не загниёт, если, если. Но главное он забрал. И забрал колено, которого не дали свои.
А когда он отступил от стола и поднял глаза, то увидел, что в дверях покоя, привалясь к косяку, стоит и смотрит на его руки глухой провожатый – тот, что вёл его от крыльца. Стоит давно. И смотрит не на культю, не на кровь. Смотрит на то, как Глебовы пальцы вяжут последний узел – коротким, скупым, вывернутым внутрь движением, каким вяжут не лекари.
– Где я эту руку видал, – проговорил провожатый тихо, ни к кому, себе. Он оттолкнулся от косяка и шагнул ближе, вглядываясь в Глеба, как вглядываются в полузнакомое лицо в тумане. – Узел этот. Так у нас один вязал. Гаврила. Который сгинул. – Голос его стал глуше и напряжённее. – Ты где так узлы вязать выучился, лекарь? А ну, глянь на меня.
И холодный в Глебе поднял голову и поглядел на этого человека Глебовыми глазами – узнал, потянулся, обрадовался своему.
Глава 6 Почерк мертвеца
«Глянь на меня».
Глеб не поднял головы сразу. Поднять по чужому окрику – показать, что окрик над тобой властен, а он не мог себе позволить показать это ни человеку у двери, ни двоим, что сидели у него внутри. Он доделал узел – спокойно, до конца, тем самым скупым вывернутым движением, которое его и выдало, потому что бросить дело недоделанным значило бы признать, что рука дрогнула. Только затянув, отёр пальцы о полотно и лишь тогда обернулся к глухому провожатому, что стоял теперь в двух шагах и глядел в него, как глядят в колодец, где на дне блеснуло знакомое.
А холодный в это время рвался навстречу.
Не убить – поздороваться. Тот, кто сидел у Глеба под рёбрами, узнал в этом человеке своего давнего, живого, и потянулся к нему всем нутром, как тянется рука к руке через годы: подать знак, назваться, сказать без слов «это я, Гаврила, ты чего, не признал?». Медь и озон плеснули Глебу на язык, собственный пульс просел в тяжёлый холодный ход, и Глеб ощутил жуткое: его собственное лицо захотело сложиться в чужую усмешку, ту, которой этот мертвец, верно, встречал вот этого самого провожатого сотню раз. Ещё удар – и по Глебовым губам поехало бы не его.
Он придавил холодного не страхом и не торгом – времени не было ни на то, ни на другое. Он придавил его работой лица, тем железным лекарским владением собой, каким держат ровное участливое выражение над безнадёжным больным, чтоб тот не прочёл в докторе свой приговор. Лицо стало Глебово. Пустое, усталое, чуть удивлённое лицо лекаря, которого задерживают глупостью, когда у него на руках ребёнок.
– Чего тебе, добрый человек? – сказал он. – Мне за мальцом глядеть, а не в гляделки играть. Отойди, не засти свет.
– Узел, – проговорил Влас, не отступив. – Ты вязал узел. Так у нас один вязал – наизнанку, коротко, чтоб одной рукой затянуть. Гаврила. Я с ним пятнадцать лет бок о бок. Он так вязал и петлю, и жилу, и человеку на шее. Больше так никто не умел. А ты умеешь. – Тяжёлый немигающий взгляд не отпускал. – Гаврила сгинул той ночью, что наши на канцлеровом выезде оскоромились. Ушёл – и не вернулся. А теперь ты, канцлеров лекарь, вяжешь его рукой. Кто ты?
«Так легла карта. Он не про меня спрашивает. Он про Гаврилу спрашивает – друга, с которым пятнадцать лет. Он его хоронит и вдруг видит его почерк на живом. Соврать в лоб – „не знаю никакого Гаврилу” – глупо: почерк-то при нём, его не спрячешь. Отпираться от того, что видно глазу, – первый способ убедить умного, что ты врёшь. Значит, не отпираться. Признать почерк – и увести его от источника. Дать правду, которой он поверит, потому что она объяснит увиденное, не задев настоящего».
Глеб выдержал взгляд. И заговорил не спеша, тем усталым ровным голосом, каким говорят вещи, которых незачем скрывать.
– Пятнадцать лет, говоришь. – Он покивал, будто взвешивая. – Я твоего Гаврилу не знал и не вязал ему шею. А узел этот – да, мой. Я его на юге перенял, на войне. У меня под ножом за две кампании прошло столько народу, что я и лица забыл, а руки чужие – помню. Кто как режет, кто как вяжет. Был там один, из пластунов, вязал вот эдак, наизнанку, одной рукой – удобно, когда вторая занята или перебита. Я перенял, у меня прижилось. Может, и твой Гаврила там был, на юге, в те годы. Может, у того же пластуна выучился. Одна школа – один почерк, оттого тебе и чудится покойник. Не покойник это. Ремесло это. Оно живёт дольше людей.