Литмир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

Он говорил, а сам следил холодно и цепко: верит – не верит. И видел, что не совсем. Влас слушал, и в тяжёлом лице его шло медленное: доводы ложились, объясняли, успокаивали разум – а нутро всё равно упиралось, потому что нутро пятнадцать лет знало эту руку и не желало верить, что её носит чужой южный лекарь. Глеб дал ему как раз столько правды, чтоб зацепиться было не за что, и ни крохой больше. Но занозу оставил. Влас не бросился, не поверил до дна – он отступил на полшага, впустил свет, и отступил не потому, что убедился, а потому, что возразить пока было нечем.

– Может, и школа, – сказал он глухо. – А может, и нет. Гаврила на юге не был. Гаврила при князе с малолетства. – Он не сводил глаз. – Я тебя, лекарь, запомнил. Руку твою запомнил. Ежели это ремесло – ремеслу ничего не сделается. А ежели не ремесло – свидимся.

Он отошёл к двери, к косяку, и встал там, где стоял, – закрытый, глухой, терпеливый. Ушёл из разговора, но не из комнаты. И Глеб понял, что нажил в волчьем дому ещё одного, кто теперь будет смотреть, – не глупого напуганного Гришу, а человека, который знает, что ищет, и умеет ждать.

«Не отбрехался. Оттянул. Как с Жильцовым, как всегда теперь. Гаврила при князе с малолетства – вот и первая ниточка мимо воли: этот дом растит своих рук с детства, как псарню, и Влас из той же псарни, и покойник во мне – оттуда же. Пятнадцать лет один рядом с другим. Значит, у Северцева не наёмники со стороны, а свои, доморощенные, вскормленные под этой крышей ножи. Это надо запомнить. Это и есть то, зачем меня сюда послал старый паук».

Мальчик спал под маковым, дышал ровнее прежнего, и над ним больше нечего было делать до утра, кроме как менять холодное на лоб да следить, чтоб не поднялся жар. Глеб велел старухе-няньке сидеть у изголовья и звать его на всякую перемену, а сам, оставленный при больном на ночь, получил то, ради чего его и заслали: право ходить по волчьему дому. Лекарю при умирающем ребёнке не откажешь ни в кипятке, ни в свежем полотне, ни в том, чтоб размять ноги в переходе, когда глаза слипаются над постелью.

И Глеб пошёл разминать ноги.

Он не искал бумаг и не подслушивал у дверей – так попадаются. Он делал то, что делал всегда и что не вызывало подозрений: смотрел. Как военный медик, что по лазарету читает всю армию – по ранам, по тому, чем и куда бьют, по тому, кого несут первым. Дом Северцева говорил ему о себе сам, стенами и людьми, надо было только уметь слушать.

И дом говорил вот что. Он говорил дисциплиной – не барской, а казарменной: дворня ходила тихо, не судачила по углам, у дверей стояли не ленивые холопы, а крепкие молодцы с той же казённой выправкой, что у Власа. Он говорил оружейной – Глеб приметил в глубине двора, за отдельной дверью, ровный синеватый свет и стук, какой идёт от точила, работающего заполночь. Он говорил закрытым нижним ходом, куда его повели ноги мертвеца ещё днём, – тем, что не для гостей. Северцев держал не двор. Северцев держал казарму, прикинувшуюся домом. И где-то в этой казарме воспитывались, точились и ждали приказа такие, как Гаврила и Влас, – руки, которыми волк доставал тех, до кого не дотягивался открыто.

На полпути перехода из-за неплотно прикрытой двери падал свет, и Глеб, проходя, скользнул туда глазом – коротко, не задерживаясь, как скользит по палате дежурный. В комнате при двух свечах немолодой жилистый дядька разматывал сбитую в кровь костяшку мальчишке лет четырнадцати – тонкому, коротко стриженному, с недетски внимательными глазами. На лавке рядком лежали не игрушки: короткий тупой нож для выучки, обмотанная тряпьём палка, кожаный ремень с зарубками. Дядька мазал ссадину гусиным салом, а сам вполголоса вбивал в мальчишку не ласку, а урок – как ставить руку, чтоб не сбить костяшку о чужой висок, куда давить, чтоб человек осел тихо и не крикнул. Мальчишка кивал, серьёзный, старательный, как ученик над трудным письмом. Минуя эту дверь, Глеб понял про дом Северцева вернее, чем понял бы из любых бумаг: тут не нанимали ножи. Тут их растили с молочных зубов, при свечах, по вечерам, вместе с азбукой. Гаврила когда-то сидел таким же мальчишкой, и ему так же мазали разбитую руку и показывали движение под ухом – то самое, что теперь жило в Глебовых пальцах. Из таких выходили и Власы, и покойник, которого он в себе носил, и те трое, что легли в проулке.

«Острожский скупает опальные роды и держит бумаги-удавки. Северцев растит убийц с пелёнок и достаёт ножом. Два способа держать людей за горло, два Великих Дома, и я нынче побывал в утробе обоих. И оба меня использовали. Одному я глаз, другому – невольный лекарь его наследника. А сам я между ними как между двух жерновов, и мелют они не рожь – меня».

Он дошёл до конца перехода, до узкого окна, за которым синел морозный двор с той самой оружейной, и постоял, будто отдыхая, а сам считал: сколько дверей, сколько огней, сколько молодцов на виду. И тут за спиной, в глубине дома, скрипнула половица – не случайно, а нарочно, чтоб он услышал и обернулся. Так дают знать о себе те, кто мог бы подойти беззвучно.

Глеб обернулся.

В полумраке перехода стоял князь Аркадий Северцев. Без свиты, без Власа – но не вовсе один: дальше, в черноте, Глеб угадал две неподвижные тени, северцевских молодцов, и князь, поймав его взгляд, коротко повёл рукой – не подходить, не слушать. Волк и в горе не ступал по своему дому без прикрытия; просто нынче ему надо было сказать такое, чего не должны знать даже свои. Он не спал – да и кто спит, когда единственный сын под ножом врага, – отыскал канцлерова лекаря в своём дому сам и стоял теперь, глядя на него через темноту тяжёлым, бессонным, страшным взглядом отца и волка разом.

– Ходишь, – сказал Северцев тихо. – Смотришь. Думаешь, я не вижу, что за лекаря мне прислал паук? Он тебя не ногу резать прислал. Он тебя глядеть прислал. – Он шагнул ближе, и в руке его Глеб приметил не оружие – сложенный вчетверо лист, тёмный от чужого сургуча. – Ну так гляди, лекарь. Я тебе сам покажу. И передашь своему канцлеру слово в слово.

***

Северцев не повёл его в кабинет, не сел за стол – так, стоя в тёмном переходе, у холодного окна, развернул сложенный вчетверо лист и поднёс к серому свету, чтоб Глеб видел. Не читать дал – видеть. Печать.

– Знаешь чью? – спросил он тихо.

Глеб глядел. Сургуч был тёмный, почти чёрный, и оттиск на нём – не герб, что Глеб знал бы, не воронцовский, не калитинский, не северцевский зверь. Три сомкнутых кольца и над ними что-то вроде короны без зубцов, гладкий обод. Незнакомая, чужая, не из тех, что вешают на воротах и вышивают на попонах. Печать, которую не показывают.

– Нет, – сказал Глеб честно, потому что честность тут была вернее лжи. – Не знаю.

– И я не знал, – проговорил Северцев. – Долго не знал. Мне эта бумага пришла осенью, без гонца, легла на стол сама, будто из воздуха. И в ней – не приказ, приказов такие не пишут. В ней совет. Добрый совет соседу: зажился, мол, Острожский, слаб стал сердцем и телом, самое время доброму человеку поспособствовать, чтоб держава не мучилась с немощным. И намёк: посодействуешь – землишка под Калитиными, за которую вы с Острожским тихо грызётесь, отойдёт тому, кто первый успел. – Он сложил лист. – Я и подумал: вот удача. Убью старика, свалю на его же грехи, приберу Источник. А нынче сижу над сгорающим сыном и понимаю, лекарь: не было удачи. Была рука. Меня подтолкнули на нож, как толкают дурака в драку, чтоб самим в стороне постоять да поглядеть, кто кого. Острожского не станет – меня же и назначат виноватым, обескровят оба Дома, а землю с Источником подберёт тот, кто печать эту лепит. Тот, кто над нами обоими.

Глеб слушал и делал то, что умел, – читал не слова, а человека, что их говорит. Пульс на бычьей шее князя, испарину на виске, то, как ходят желваки, куда бегут глаза. И холодный в нём помогал против воли: Гаврила пятнадцать лет знал этого человека, знал, когда князь лжёт – глядит прямо и говорит гладко, – а когда правду, потому что правду Северцев ронял тяжело, вкось, как ронял сейчас. Тело князя не лгало. Или лгало так глубоко, что не отличить.

1484
{"b":"982732","o":1}