Это прозвучало настолько просто, что никто не сразу понял ответ.
— И они тоже не знают, — продолжил Майкрофт. — Именно поэтому продолжают искать.
На экране возникла схема процедуры «Компенсации».
— Есть только один установленный факт. Якорем становится исключительно сознание, сформированное естественным развитием. Оно должно пройти весь путь: рождение, привязанность, обучение, формирование личности, взаимодействие с другими особями своего вида.
— Но фермы… — медленно произнёс Кравцов. — Не такое уж и плохое решение… где-нибудь на орбите. На Луне. На Марсе. Детские дома… закрытые. Чтоб никто не догадался…
Он замолчал, глядя в пустоту. По его лицу пробежала болезненная гримаса.
— Чёрт… как не хочется умирать.
В бункере повисла мёртвая тишина. Морозов медленно повернул голову и посмотрел на шефа так, будто видел впервые. Сара отшатнулась, как от удара. Харпер сжал челюсти так, что на скулах выступили желваки. Кравцов словно очнулся от собственных слов, он провёл рукой по лицу и сухо повторил:
— Я очень не хочу умирать.
Ватикан. Апостольский дворец, Зал Константина. 09:40.
Каталку вкатили в зал через боковые двери. Отец Мигель шёл справа, придерживая стойку с капельницей, — он не спал сутки, был в мятой клетчатой рубашке и не переоделся, потому что не было времени. Отец Бенито шёл слева и смотрел в пол. Каталку поставили в центре, под фреской, где Константин принимает крещение. Мендоса остался у дверей. В зале было восемь человек.
Папа Урбан IX сидел в кресле у дальней стены. Не за столом — в обычном кресле, которое принесли сюда полчаса назад, и сидел он, положив руки на подлокотники и слегка наклонившись вперёд. Кардинал Конти стоял справа от него, кардинал Лопес — слева. Они стояли в шести шагах друг от друга и за первые двадцать минут не посмотрели друг на друга ни разу.
Доклад делал Мендоса. Он говорил одиннадцать минут, стоя, сухо, по пунктам, как докладывают о выполненной задаче: состав группы, потери, время, место, ход работы. Про двадцать часов он сказал двумя фразами и не стал разворачивать свою мысль, вместо этого отец Мигель включил диктофон.
Запись слушали сорок минут. Голоса на ней почти не было слышно — только воздух, шелест, слова, разобрать которые можно было лишь потому, что в зале стояла абсолютная тишина. Три тысячи пятьсот сорок оборотов. Семнадцать процедур. Пять миров.
Отец Мигель дважды останавливал запись и переводил то, что было неразборчиво. Он делал это ровным голосом но один раз сбился. Когда запись кончилась, никто не пошевелился.
Урбан IX поднялся.
Ему было шестьдесят четыре года, он был высок и крепок. Он подошёл к каталке. Женщина лежала на спине. Глаза были открыты. Грудная клетка ровно поднималась и опускалась, на мониторе шли зелёные кривые, отец Бенито стоял рядом и следил.
— Она меня слышит? — спросил Папа.
— Слух работает, — сказал отец Мигель. — Слышит ли — не знаю, Ваше Святейшество. Слушать некому. В какой-то момент она произнесла что-то непроизносимое и обмякла. По всей видимости, оператор смог разорвать канал. Урбан стоял над каталкой довольно долго. Потом наклонился и заглянул ей в лицо — близко, как заглядывают человеку, который вот-вот очнётся.
— Ты знала, что делаешь? — спросил он.
Женщина безучастно смотрела в потолок. Зелёные кривые на мониторе шли ровно. Ничего не изменилось. Папа выпрямился. Он постоял ещё секунду, потом поднял руку и перекрестил её — медленно — и опустил руку.
— Ваше Святейшество, — тихо сказал Лопес. — Она, вероятно, не…
— Я знаю, кардинал, — сказал Урбан.
Он вернулся к креслу, но садиться не стал.
— Полтора года назад, — сказал он, — в этом зале мне показывали полковника Ансальди. Мне сказали, что это меч Церкви и что мы больше не будем уступать в открытом бою.
Он посмотрел на Лопеса.
— Я сказал: очень хорошо. Я помню, что я сказал.
Лопес не ответил.
— А потом подполковник, который стоит вон там, положил его за две минуты, и я подумал, что это хороший день для Церкви, потому что у нас, оказывается, есть два разящих клинка.
Урбан повернулся к каталке.
— Скажите мне, кардинал Лопес. Сколько ваших Палачей нужно, чтобы справиться с тем, что летает над нами наверху?
Молчание.
— Сколько, кардинал?
— Нисколько, Ваше Святейшество, — сказал Лопес.
— Громче.
— Нисколько, — сказал Лопес – мы не достанем их.
Тишина.
Отец Бенито у монитора поправил что-то и снова замер.
— Кардинал Конти, — сказал Папа.
— Ваше Святейшество.
— Вы отдали мне это, минуя обе курии. Вы понимали, что отдаёте очень сильную позицию?
— Понимал.
— Зачем?
Конти помолчал.
— Потому что если бы это попало ко мне или к кардиналу Лопесу, — сказал он, — через полгода это перестало бы быть правдой и стало бы позицией фракции. Я считаю, возможно, впервые в жизни, что Церковь важнее.
Урбан долго на него смотрел.
— Хорошо, — сказал он. — Оставьте нас. Все.
Зал опустел за минуту. Мендоса вышел последним, прикрыв за собой тяжёлую дверь, и оказался в коридоре, где горели утренние лампы и стояли двое гвардейцев – в полном боевом облачении возвышенных. Учителя – автоматически определил Мендоса. Каталку укатили в противоположную сторону. Отец Мигель шёл за ней, держась за стойку, и Мендоса видел его спину — круглую, в клетчатой рубашке, — пока та не скрылась за поворотом.
Конти и Лопес вышли в коридор одновременно. Они остановились в трёх шагах друг от друга. Тридцать лет они не разговаривали иначе как на капитуле и через посредников. Тринадцать раз за последние два года Лопес выносил на обсуждение вопрос о роспуске Жандармерии. Сейчас они стояли в пустом коридоре Апостольского дворца, и оба не знали, куда идти. Конти смотрел на него. И вдруг увидел то, чего не видел тридцать лет: что человек напротив не враг, не интриган и не соперник за место, а такой же, как он сам, — старик, который всю жизнь работал и который вчера вечером ещё считал, что понимает, на кого. Они постояли ещё немного. По коридору прошёл служка с подносом, увидел двоих кардиналов, испугался и прижался к стене, пропуская. Ни один из них его не заметил.
— Хавьер, — сказал Конти. — ваш Сарди вытащил моего подполковника. А подполковник вытащил Сарди и Феррару.
Лопес долго молчал.
— Феррара не восстановится, — сказал он наконец. — Ядро сохранено не полностью, он останется в сознании и не будет двигаться.
— Сколько у вас осталось?
— Пять действующих Палачей, — сказал Лопес. — Из девяти.
— Я думал, семь.
— Вы думали, семь, потому что я так говорил на капитуле.
Конти кивнул. Он не удивился и не обрадовался — просто кивнул, как кивают, получив наконец верную цифру.
— У меня осталось восемь Учителей, — сказал он.
— Я знаю, — сказал Лопес.
— Откуда?
— От Витторио.
Наступила очень нехорошая тишина. Конти медленно повернул голову.
— Хавьер, — сказал он.
— Марко, я тебе сейчас скажу одну вещь, и ты её прими как есть, потому что времени у нас, судя по всему, немного. — Лопес говорил ровно. — Это нормальная практика. Ты следишь за мной, я за тобой. Давай зафиксируем это, и наконец-то поработаем нормально. Веришь или нет, старый враг, всегда мечтал об этом.
Конти молчал. Они смотрели друг на друга. За тридцать лет это был первый раз, когда он не искал, чем ответить.
— Хорошо, — сказал Конти, и протянул руку. Лопес посмотрел на эту руку, потом на него, и пожал. Рука была сухая и очень холодная.
— Пятнадцать лет, Марко, — сказал Лопес. — Пятнадцать лет мы с вами грызлись за то, кому достанется больше денег, а эти всё это время ели детей.
Он отпустил руку и пошёл по коридору к выходу, и Конти пошёл рядом, и шли они молча до самой галереи.
Глава 15. Враг моего врага
Объект «Кедр-3», Свердловская область. Глубина заложения 640 метров.