Четверг, 09:20. Семнадцатый год после Контакта.
Зал на уровне был мал для четверых. Стол на восемь мест, восемь кресел, голографический проектор в центре и серый бетон стен с полосами от опалубки. Морозов подумал, что надо было брать соседний зал, на сорок человек, — и тут же понял, что нельзя: в большом зале стоит связь. Он пришёл первым, за сорок минут, и сорок минут просидел один. В девять ноль пять приехали Волков и Цветков. В девять двенадцать — президент Казахстана с первым заместителем главы своей администрации.
В девять восемнадцать — президент Белоруссии и председатель Совета Безопасности – они прилетели вместе. Морозов встал, когда они входили.
— Садитесь, товарищи, — сказал Волков.
— Я начну с того, почему вы здесь, а не в Кольцово, — сказал Волков.
Он положил руки на стол.
— Восемь дней назад мы получили полный доступ к архивам Энцелада. Как — не спрашивайте, в протоколе этого не будет. При операции погибли два человека, оба гражданские, оба посмертно представлены к государственным наградам. Данные достоверные.
— То, что мы узнали, я не могу передать по связи. Вообще ни по какой. Поэтому вы приехали.
Казахстанский президент, ему было шестьдесят три, и он ещё не проходил процедуру, медленно кивнул. Морозов встал. Он говорил двадцать две минуты. И за двадцать две минуты ни разу не поднял глаз от стола, потому что уже видел, как это происходит с людьми, — один раз, восемь дней назад, в бункере, — и повторять не хотел. Он начал с того, что они вообще не люди. Потом объяснил, зачем им дети. На четвёртой минуте Ярош перестал крутить ручку и положил её на стол.
На девятой, когда дошло до слова «компенсация», Сагинтаев впервые за всё утро не записал ничего.
На двенадцатой, на арифметической прогрессии, кто-то очень коротко выдохнул. Морозов не поднял головы и не понял кто. Дальше он рассказал, как они это уже проходили один раз, на своей планете. И сколько миров было до нас. На семнадцатой минуте Ярош попросил повторить последнюю цифру. Морозов повторил.
— Тридцать-сорок детей. На каждого. На каждую процедуру.
— Спасибо, — сказал он. — Я услышал, просто хотел ещё раз… - его голос сорвался. У него было двое близнецов – очень поздние внуки. Им было как раз одиннадцать.
На двадцать второй минуте Морозов закончил, собрал листы в стопку и сел. Было слышно вентиляцию. Председатель Совбеза очень медленно расстегнул верхнюю пуговицу рубашки.
— Можно окно открыть? — спросил он.
Все посмотрели на стену. Стена была бетонная.
— Шестьсот сорок метров под землёй, Иван Петрович, — сказал Волков. — Вентиляцию сейчас прибавят.
Первым заговорил Сагинтаев.
— Анатолий Дмитриевич, первый вопрос. Мы можем прекратить поставки?
— Майкрофт, — сказал Волков.
Аватарка на переносном экране слегка наклонила голову.
— Над нами сейчас двадцать четыре боевые платформы на трёх низких орбитах. Любая точка Земли находится под непрерывным покрытием. Мюонные эмиттеры достают до четырёх километров вглубь везде, кроме объектов класса «Кедр».
— Это я знаю. Я спросил, можем ли мы прекратить.
— Технически можете, — сказал Майкрофт. — В Польше и на Украине за сутки ограниченной демонстрации погибло около пятнадцати тысяч человек. Речь шла о двух странах и одних сутках. При отказе от поставок я не вижу оснований предполагать, что демонстрация будет ограниченной. Они, конечно, для вида поизображают добрых дядюшек, но сомневаюсь, что исход будет иным.
— Сколько мы продержимся?
— Нисколько. Мы не можем сбить двадцать четыре платформы.
Сагинтаев кивнул.
— То есть мы будем продолжаем отдавать детей.
— Да, — сказал Волков.
— Второй вопрос, — сказал Сагинтаев. — Капсулы.
— А что капсулы?
— Вы сказали: до ста двадцати пяти лет реального возраста якорь не нужен. Значит, всё омоложение, которое мы провели за эти семнадцать лет, ни одному ребёнку не стоило ничего.
— Верно, — сказал Майкрофт.
— И дальше тоже ничего не будет стоить. До порога.
— До порога — ничего.
Сагинтаев помолчал.
— Тогда обсуждать нечего. Мы пока что ничего не меняем.
Цветков откашлялся, и все повернулись к нему. Виктор Сергеевич Цветков сидел прямо, положив ладони на стол. Ему был девяносто один год прожитых и пятьдесят биологических. Морозов знал, что он был единственным в комнате, кто прошёл процедуру дважды.
— Обсуждать есть что, — сказал Цветков. — Вы просто обсуждаете не тот срок.
— Поясните.
— Мне девяносто один. — Цветков сказал это ровно. — Через тридцать четыре года я первым в этой комнате подойду к порогу. Первым из семерых. Вам, Даурен Кайратович, шестьдесят два, и у вас шестьдесят лет в запасе. У Ивана Петровича примерно семьдесят. У Анатолия Дмитриевича полста с небольшим.
Он обвёл их взглядом.
— Мы с вами сейчас будем очень ответственно решать вопрос, который каждого из нас настигнет в разное время. И решать мы его будем в том порядке, в каком нам страшно.
Никто не ответил.
— Майкрофт, — сказал Цветков. — Первая волна.
— Те, кто получал процедуры в двадцать шестом и двадцать седьмом. Средний прожитый возраст на момент процедуры — восемьдесят три года. Сейчас им всем в среднем по девяносто восемь. Первые случаи в естественном порядке — это сорок третий-сорок четвёртый год после Контакта. Через двадцать семь лет.
— Сколько человек?
— Два миллиона четыреста тысяч. По всему миру.
В зале стало тихо.
— Из них в Конфедерации?
— Шестьсот тридцать тысяч. Остальные — иностранные клиенты Horizon.
Ярош медленно поднял голову.
— Анатолий Дмитриевич, это не медицинская проблема. — Он провёл ладонью по лицу. — Это два с половиной миллиона семей, у которых в один год превратится в растение отец. Или мать. Очень влиятельных, богатых семей. Иных в первой волне омоложенных не было.
— Я понимаю.
— Не уверен. У меня дед два года лежал на кровати после инсульта. Лежал, Анатолий Дмитриевич и молчал. А эти будут сидеть и отвечать на вопросы. Правильно и подробно.
Он замолчал.
— И это только первая волна, — сказал Майкрофт. — Дальше по нарастающей.
— Хорошо, — сказал Сагинтаев. — Тогда третий вопрос, и он единственный настоящий. Что мы делаем, когда упрёмся в этот порог.
Никто не ответил.
— Я задам иначе, — сказал он. — Майкрофт, посчитайте мне фермы.
Морозов дёрнулся.
— Даурен Кайратович…
— Артём Вадимович, я ничего не предлагаю. Я хочу понять цифру. Мы взрослые люди, мы должны понимать, от чего отказываемся.
Волков коротко кивнул.
— Считай.
— Двести три миллиона семьсот сорок тысяч человек в Конфедерации, — сказал Майкрофт. — Якорь нужен не при каждом омоложении, а раз в цикл, когда реальный возраст снова упирается в порог, примерно раз в сто двадцать пять лет. Первый цикл — один ребёнок на человека. Второй — два.
Он помолчал.
— Совокупно: около двухсот миллионов детей на первый цикл, растянутый лет на сто. Это полтора-два миллиона в год, почти вся рождаемость Конфедерации. На второй цикл — четыреста миллионов. Своими детьми Конфедерация не обойдётся уже через поколение после первой волны. Если бессмертие станет всеобщим, Земли хватит на один цикл. На второй — нет.
— То есть человеческие фермы, — сказал Ярош.
— Да.
— И это работает только на живых детях, выросших с родителями?
— Только так. Искусственные сознания, клоны, выращенные нейросети — ничего не работает. Они пробовали всё за семь тысяч лет.
Ярош закрыл глаза.
— Значит, ферма — это не ферма, — сказал он. — Это семьи. Это женщины, которые будут рожать, и мужчины, которые будут с ними жить, и детские сады, и школы, и дни рождения. Детские сады. Школы. Игрушки. Дни рождения. Первые слова. Первые шаги. Всё это…
Он открыл глаза.
— Это даже не концлагерь, товарищи. Концлагерь как-то попроще, что ли.