Литмир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

Волк поднял на него глаза – внимательный, цепкий.

– Говори.

– На меня была облава, – сказал Глеб без красок. – Заманили моего десятника, а на него – меня, в дубильню в Нижнем городе. Шестеро при сабле. И главный у них – человек со шрамом через бровь. Этот, ваше сиятельство, которого я видел в доме князя Аркадия Северцева, когда вы по-соседски одалживали меня смотреть его княгиню. Доверенный Северцева. Его рука.

Лицо Острожского застыло, и в застывшем этом лице медленно поднялась не вспышка – лёд, тот холод, что был у волка страшнее всякой ярости.

– Дальше.

– Они меня не убить хотели, – продолжал Глеб. – Они хотели меня взять. Живым. И выпытать. – Он выдержал паузу и подал главное, ради чего шёл: – Выпытать, ваше сиятельство, про ваше здоровье. Про сердце ваше. Главный так и сказал: «поговорим про канцлерово здоровьичко, ты ведь про него всё знаешь». Князь Северцев знает, что я ваш лекарь, и через меня тянется к тому, что у вас под рёбрами. Я отбился, как сумел, с десятником вдвоём; положили нескольких, ушли живыми. Но, ваше сиятельство, рука, что слала на меня шестерых, чтоб вызнать вашу хворь, – это рука, протянутая не ко мне. К вам. Я тут – так, дверца. Ломились к вам.

И теперь Острожский поднялся с подушек – медленно, опасно, и Глеб дёрнулся было удержать, побоявшись за сердце, но удержал не его – себя: волку нужно было встать, и держать его сейчас значило мешать цели, ради которой всё затевалось.

– Северцев, – проговорил канцлер тихо, и в тихом голосе зазвенел металл. – Мальчишка Аркашка. Я его отца на коленях держал. А он, значит, решил, что старый волк сдал, и можно слать людей щупать моё горло через моего лекаря. – Он повернул к Глебу серое лицо, и в запавших глазах снова был тот, кто тридцать лет держал державу за глотку. – Спасибо, лекарь. За правду и за то, что отбился, мою тайну не отдав. Теперь моя забота. – Он усмехнулся, и от усмешки этой потянуло могилой. – Князь Аркадий думает, я падаль, и слетелся клевать раньше времени. Что ж. Покажу ему, что у падали ещё есть зубы. На той неделе у Воронцовых большой съезд, весь свет, и князь будет. Вот там, при всех, я и поговорю с Аркашкой про здоровье – его и моё. А ты, лекарь, поедешь со мной и поставишь меня так, чтоб я простоял этот съезд скалой. Слышишь? Скалой. Чтоб ни одна сволочь не углядела, что у скалы внутри. Сумеешь – проси чего хочешь. Не сумеешь – оба пропали.

Глеб поклонился, принимая, а внутри у него всё сошлось разом, холодно и ясно, в одну точку – на той неделе, у Воронцовых, при всём свете.

«Передо мной вся доска, и все фигуры на ней. Канцлер, которого я должен наперстянкой продержать скалой через целый съезд, – а сердце его слабее, чем перед балом, и наперстянка нынче может его и убить. Князь Северцев, что держит мою тайну на ладони и будет там, в той же зале, лицом к лицу. Свет, перед которым нельзя ни оступиться, ни вспыхнуть. И где-то близко, я чую, – глаз Ордена, которому слух про лекаря-огневика уже нашептали. Всё, что я разводил по углам месяцами, сойдётся в один вечер, в одной зале. Там всё и решится. Кто кого. И кем я выйду оттуда – человеком, носителем под чужим крылом или горсткой пепла».

Он пошёл готовить наперстянку для сердца, которое должен был продержать скалой через вечер, что мог стать последним и для канцлера, и для него самого. И, отмеряя на весах смертельный лист, поймал себя на том, что рука тянется к нему уже с каким-то новым, чужим, азартным холодком – будто щёголь под рёбрами тоже ждал большого огня и предвкушал.

Глава 18 При всех

Наперстянку для съезда Глеб отмерял дважды и оба раза останавливал руку.

Перед балом, месяц назад, всё было проще: сердце канцлера тогда уставало, и кнут наперстянки гнал уставшего коня на один вечер. Теперь конь был не уставший – надорванный. То же снадобье, что месяц назад подхлёстывало, нынче могло и убить: дай чуть больше – и надорванное сердце, подстёгнутое сверх меры, сорвётся прямо там, в зале, при всём свете. Дай чуть меньше – и не выстоит вечера, обмякнет посреди гостей, и тогда весь свет увидит то, что канцлер ехал спрятать. Между этими «чуть» лежала не ложка и не крупинка – волосок. И на этом волоске Глебу предстояло удержать чужую жизнь целый вечер, в духоте, в волнении, под чужими глазами.

«Доза, что подымет, и доза, что убьёт, сошлись почти вплотную, потому что сердце почти у края. Я веду его по карнизу. Оступлюсь в любую сторону – уроню. А внизу, под карнизом, не он один – я следом, по бумагам, и Демьян, и север, и всё». Он отмерил – верно, в третий раз, на своих весах, и развёл в малом вине, и руки у него были тверды, потому что иначе было нельзя.

Острожский выпил, не поморщившись, глядя на Глеба тем тяжёлым, всё понимающим взглядом, каким смотрел теперь всегда, когда отдавал свою жизнь в эти руки.

– Помни, лекарь, – сказал он, пока снадобье расходилось по жилам. – Нынче не просто бал. Нынче я еду показать своре, что волк жив. Аркашка Северцев слетелся клевать – пусть подавится. Мне надо простоять весь вечер скалой, говорить твёрдо, смеяться громко, и чтоб ни одна тварь не углядела ни тени. Один раз дрогну – и к утру по столице пойдёт, что канцлер не жилец, и тогда меня доедят за неделю, и тебя со мной. Так что держи меня, Глеб Андреич. Чем хочешь держи. Нынче моё сердце – на тебе.

– Удержу, ваше сиятельство, – сказал Глеб. И не знал, правда ли.

К Воронцовым выехали по тёмному, и всю дорогу в карете Глеб держал пальцы на канцлеровом запястье, считая, как наперстянка берёт своё: ритм выровнялся, налилась сила, серое лицо разгладилось и в запавших глазах зажёгся прежний волчий огонь. Кнут работал. Конь шёл. Но Глеб, считая, чуял и другое, чего не было перед балом: под наведённой бодростью сердце нет-нет да и проваливалось, на один удар, в ту пустоту, из которой однажды не вынырнет. Наперстянка красила лицо, но не чинила затвора. Снаружи – скала. Внутри – трещина, и трещина росла.

Дом Воронцовых на верхнем ярусе полыхал огнями на пол-неба. Тут не таились на малых Печатях, как в Нижнем городе, – тут жгли Силу не считая: сотни огней, и каждый огонёк – чья-то Печать, отданная на то, чтоб гостям было светло. Съехался весь свет столицы – кареты, меха, золото, холодные лица под улыбками. Глеба провели, как и в прошлый раз, не в залу – ему там было в покой при зале, тесную горницу для доверенной челяди, откуда через приотворенную дверь да через беготню лакеев он мог следить за тем, ради чего приехал: за одним человеком в этой блестящей толпе.

Демьяна Глеб взял с собой – впервые открыто, при канцлеровом выезде, под видом служки, что носит за лекарем короб. После той ночи в дубильне, после сказанного и принятого, держать его за этажи от себя стало незачем: десятник теперь знал главное и стоял на своём – не оставлять барина одного среди волков. Он и стоял – у Глеба за плечом, в тёмном углу людской, битый ещё, с не сошедшим синяком на скуле, но прямой, с коротким ножом под кафтаном, и одно его молчаливое присутствие за спиной было Глебу опорой, какой он год себе не позволял. Впервые за долгий год Глеб позволил себе тащить не всё одному: рядом оставалось ещё одно плечо.

– Гляди в оба, Демьян, – шепнул он, не оборачиваясь. – Высматривай человека со шрамом через бровь, помнишь его? Он тут, при князе. И ещё одного высматривай – тихого, невзрачного, что встанет особняком и глядеть будет на всех пусто. Этих двоих держи глазом. Чуть что – не геройствуй, шепни мне.

– Понял, барин, – выдохнул Демьян, и Глеб затылком почуял, как старый солдат подобрался, входя в знакомое дело – караул.

И ещё прежде, чем он отыскал глазами канцлера, под рёбрами у него поднялся жилец.

Поднялся жадно, во весь свой окрепший рост, – потому что эта зала была полна тем, чем он кормился. Не кровью пока – но хищностью, злобой, страхом под шёлком, голодом сотни сытых, что улыбались друг другу и примеривались, кого съесть. Огневик ловил это, как пёс ловит запах псарни, и тянулся, и рвался, и Глебу, едва войдя, пришлось делать то, чему научила чёрная страница, – садить, узнавать, уговаривать. «Тихо. Я знаю тебя. Тут много твоей еды, но она не твоя, она моя забота. Сиди, гляди, не лезь. Нынче не твой вечер – мой». Жилец осел, ворча, неохотно, и Глеб с холодком отметил, что осадить его нынче стоило большего труда, чем месяц назад, и что азарт в нём, чужой азарт, всё равно тлел под спудом, ожидая своего.

1462
{"b":"982732","o":1}