Литмир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

Канцлера он нашёл в середине залы – и сердце у самого Глеба дрогнуло гордостью за свою страшную работу. Острожский стоял скалой. Наперстянка несла его: он был прям, оживлён, остёр, обходил гостей твёрдым шагом, говорил, смеялся коротким сухим смехом, и весь свет, что съехался поглядеть на издыхающего волка, видел волка в силе. Слух подыхал на глазах. Глеб видел, как по зале расходится недоумение, как переглядываются те, кто ждал падали, как гаснет в чужих глазах голодный огонёк: крепок, чёрт его, крепок, рано слетелись.

А потом в дверях залы возникло движение, и вошёл тот, ради кого всё затевалось.

Князь Аркадий Северцев был высок, в самой мужской силе – лет пятидесяти пяти, широкий в плече, с тем сытым здоровым румянцем, какого не было и не могло быть у канцлера. Он вошёл, как входит хозяин будущего, уверенный, что время на его стороне, и за ним, на полшага сзади, в свите, Глеб увидел знакомое лицо – серое, с белым шрамом наискось через бровь. Та же рука. Тот, кто слал ножи на Демьяна, чьих людей пожгли в дубильне, кто видел Глебов огонь и донёс. Он шёл за князем тенью, и глаза его, скользнув по зале, нашли приотворенную дверь, за которой стоял Глеб, – нашли и остановились на миг, узнавая. Глеб не отвёл взгляда. И шрам, чуть приметно, уголком губ, ему усмехнулся – как усмехаются тому, чью карту держат на ладони.

Он здесь. И знает, что я вижу его. Знает, что я знаю, что он донёс. Между нами теперь это, открытое, и оба молчим. Он ждёт, чем кончится вечер: возьму ли я княжий хлеб, или князь вскроет меня перед канцлером. И он, и я понимаем, что нынче решится.

Но не шрам был самым страшным в этой зале. Шрама Глеб ждал. Третьего он высмотрел не сразу – и, высмотрев, похолодел.

У дальней стены, в стороне от шумной толпы, стоял человек, который не пил, не говорил, не примеривался ни к кому. Он стоял и смотрел на залу неподвижно, тем же пустым взглядом, который Глеб уже видел в подклете и в тумане. Невзрачный, тихий, в неброском платье, какого не носит свет, – чужой на этом празднике, ворон среди павлинов. Он обводил гостей внимательным взглядом и словно искал что-то внутри каждого. Глеб понял нутром, прежде разума: второй. Орден прислал второго. Того, что придёт умнее, – и он пришёл, и пришёл сюда, на свет, где собралась вся столица, потому что слух про лекаря-огневика уже привёл его, и он искал в этой толпе того, при ком дрогнет чужая Сила.

Все сошлись в одной зале. Канцлер, которого я держу на волоске наперстянки. Северцев, что держит мою тайну. Шрам, что меня выдал. И орденский, что пришёл меня найти. Всё, что я месяцами разводил по углам, сошлось под одной крышей, при всём свете, где мне нельзя ни оступиться рукой над снадобьем, ни вспыхнуть жильцом, ни выдать тягой, что я тот, кого ищут. Один неверный вздох – любого из этих, – и всё посыплется разом.

И тут началось то, ради чего канцлер приехал.

Острожский сам пошёл навстречу князю – через всю залу, твёрдым шагом, на глазах у света, и свет притих, почуяв, что сейчас сшибутся двое первых. Канцлер раскрыл объятия, обнял молодого князя по-отечески, прилюдно, тепло, и заговорил – громко, чтоб слышали вокруг, ласково, чтоб резало.

– Аркадий Поликарпович! Голубчик! Что ж ты редко стал старика навещать? А я слыхал, ты обо мне печёшься, здоровьем моим интересуешься. – Он держал князя за плечи, улыбаясь, и только Глеб, да, может, сам князь, слышал под бархатом этих слов лязг капкана. – Это хорошо, что молодёжь о стариках печётся. Только ты не хлопочи понапрасну, голубчик. Я ещё поскриплю. Я таких, как ты, троих пересидел и четвёртого пересижу. Ты ведь не торопишь меня в гроб, Аркаша? Не торопишь?

Князь Северцев улыбался в ответ – красиво, не дрогнув, потому что был не из пугливых, и в улыбке его была своя сталь.

– Что вы, ваше высокопревосходительство, – проговорил он мягко, и тоже громко, на залу. – Живите сто лет. Вы державе надобны. – И, чуть понизив голос, но так, чтоб ближние слышали: – Я только за тем и пёкся, что слухи нехорошие ходят, будто прихварываете. А вижу – пустые слухи. Вы крепки. Я рад. – Он сделал паузу и добавил, глядя канцлеру в глаза с почтительной, ядовитой заботой: – Только бережёте вы себя, я гляжу, по-новому. Лекаря завели, и держите его при себе неотлучно, говорят, даже спите за стеной от него. Это в ваши-то годы разумно. Хороший, верно, лекарь. Дорогой. Я бы на такого тоже поглядел.

И весь свет, что стоял вокруг и ловил каждое слово двух первых людей, услышал это – про лекаря, про неотлучного лекаря канцлера, – и десятки глаз, любопытных, цепких, повернулись искать: какой такой лекарь? И взгляд орденского у дальней стены, медленный, спокойный, тоже двинулся – туда, к приотворенной двери, за которой стоял Глеб.

А Острожский, услышав про лекаря, на один удар сердца сбился. Чуть-чуть. Незаметно почти. Но Глеб, что не сводил с него глаз, увидел: волк понял, что князь нащупал. Что Северцев целит не в здоровье даже – в лекаря, в того, кто это здоровье знает. И от этого понимания, от укола тревоги, надорванное сердце канцлера, разогнанное наперстянкой, волнением и духотой, вдруг провалилось – на удар, на два, в знакомую пустоту, – и Острожский, посреди улыбки, посреди залы, при всём свете, чуть пошатнулся и побледнел под румянцем, и рука его дёрнулась было к груди, слева.

Глеб увидел это от своей двери – и весь мир сузился до одного: волк падает. Здесь. Сейчас. При всех. Северцев в полушаге, смотрит. Свет смотрит. Орденский смотрит. Если канцлер сейчас схватится за грудь и осядет – всё кончено: свора увидит, что волк издыхает, и доедят его и Глеба к утру. А если кинуться к нему через всю залу, на глазах у света, и подхватить, и сунуть под язык то, что у Глеба наготове, – то весь свет увидит лекаря, что бросается спасать падающее канцлерово сердце, и поймёт то же самое: волк не жилец. Любой выбор был плох: публичное спасение выдаст слабость канцлера, бездействие уничтожит всё.

И на это – на выбор, перед которым он стоял у наперстянки, только теперь посреди враждебной залы, – Глебу было отпущено не больше двух ударов чужого спотыкающегося сердца.

***

Два удара. Глеб не потратил их на ужас.

«Кинуться через залу нельзя – выдам. Стоять нельзя – уроню. Значит, не кинуться и не стоять. Значит – выйти так, чтоб моё появление было светским пустяком. Северцев сам мне дал чем выйти. Он назвал лекаря вслух, на залу. Сказал – поглядел бы. Вот и погляди».

И Глеб шагнул из людской в залу – не бегом, медленно, с поклоном, как выходит на зов тот, кого изволили помянуть. Он шёл прямо к двум первым людям державы, опустив глаза, сложив руки, всем телом изображая робкого молодого лекаря, которого вытащили на свет высокие господа, – и свет, повернувшийся было на канцлерову заминку, повернулся теперь на это: гляди-ка, а вот и этот лекарь, про которого князь. Заминку волка проглотило любопытство к лекарю. Глаза, что секунду назад нащупывали в канцлере слабость, заскользили по Глебу – по его простому платью, по склонённой голове, ища в нём диковину..

– Звали, ваше сиятельство? – проговорил Глеб тихо, подойдя, и поклонился ниже, чем надо, по-холопски, пряча в поклоне то, ради чего шёл. – Их сиятельство князь обо мне справлялись. Не смею прекословить большим господам.

И, склоняясь, он сделал то, что должен был, – незаметно, под прикрытием поклона и собственного тела, заслонившего канцлера от залы на один миг. Левой рукой он будто почтительно поддержал Острожского под локоть, как поддерживают, кланяясь, а правой, в которой давно, наготове, была зажата малая горошина наперстянки, катанной с мёдом, тронул канцлерову руку – и канцлер, волк, понял с полуслова, не первый год доверявший этим рукам свою жизнь, перехватил горошину пальцами и, под видом того, что подносит к губам платок, сунул её под язык. Всё это заняло столько, сколько занимает поклон. Снаружи – лекарь поклонился господам. Внутри – Глеб сунул под язык падающему сердцу то, что давало ему ещё четверть часа.

А дальше канцлер сделал остальное сам, и сделал так, что Глеб понял, отчего этот человек тридцать лет держал державу. Острожский, которому под язык только-только легла отсрочка, у которого сердце ещё проваливалось, – выпрямился. Усилием воли, какого Глеб и в себе-то не знал, загнал бледность, расправил плечи и захохотал – громко, сухо, на всю залу, обняв Глеба за плечо тяжёлой рукой, и в этой руке, что опиралась на Глеба куда крепче, чем казалось со стороны, было всё: и слабость, что он прятал, и воля, что её прятала.

1463
{"b":"982732","o":1}