– Не хочешь говорить, – сказала она сухо. – Понимаю. У всякого есть то, что не отдают с первого раза. – Она не давила. – Я и не прошу всего. Скажу так: пока ты не доверишь мне это «что-то», я могу свести тебя с людьми, могу учить, могу прикрывать. Но влезать в дело по-настоящему, рисковать тем, что у Зориных ещё осталось, – не стану, пока не пойму, на что ставлю. Это честно?
– Честно, – сказал Глеб. И добавил, потому что она заслужила прямоту: – Я скажу. Но не сегодня и не словом на слух. Когда увижу, что ты не дрогнешь от тяжести. Это не недоверие. Это вес. Тяжёлое нельзя совать в руки сразу – уронишь.
Аграфена смотрела на него долго. Потом, неожиданно, уголок её сухого рта дёрнулся – почти улыбка, первая за весь разговор.
– А ты не прост, мальчик. – Она покачала головой. – Восемнадцать лет, говоришь. Не верю. Глаза старые. Ну да это не моё дело. – Она встала, и тон сменился – с пытающего на деловой. – Хорошо. Раз тебя зовёт сам Острожский, у нас мало времени и много работы. Слушай, что будет дальше.
Аграфена вернулась к креслу, но не села – оперлась о спинку сухими руками.
– Раз тебя зовёт сам канцлер, слушай первое и главное. В его доме за тобой будут наблюдать каждую минуту. Слуги, что подают тебе вино, доносят. Учитель, что станет тебя натаскивать, докладывает. Девицы, что строят глазки способному провинциалу, приставлены. – Она говорила сухо, короткими пунктами. – Не верь теплу. Острожский умеет быть тёплым, это его оружие острее всякого клинка. Он сыграет отеческую доброту. Запомни: чем он добрее, тем внимательнее смотрит.
Глеб слушал не перебивая. Это была школа, которой не было у её мужа, – и оттого её мужа привезли в закрытом гробу.
– Как держаться? – спросил он коротко.
– Будь тем, кого он позвал. – Аграфена чуть прищурилась. – Он ждёт способного, благодарного мальчика из глуши, который не верит своему счастью. Вот им и будь. Благодарным. Чуть растерянным от столичного блеска. Жадным до учёбы и до его милости. Дай ему увидеть то, что он хочет видеть, – и он перестанет искать второе дно. Самое опасное, что ты можешь сделать, – показаться слишком умным. Умных он держит близко, но и боится. Покажешься простым и полезным – расслабится.
Играть дурачка, который благодарен. Прикинуться меньше, чем ты есть. Это я умею – всю жизнь, что та, что эта, выгоднее, когда тебя недооценивают. Аскольд недооценил – лёг в песок. Острожский пусть тоже недооценивает. Дольше проживу.
– Понял, – сказал Глеб. – Не блистать. Быть удобным.
– Быстро схватываешь. – Аграфена наконец села. – Теперь второе. Тебе нужны не враги Острожского – мёртвые враги Острожского лежат тихо, как мой муж. Тебе нужны те, кто его пережил и затаился. Кто потерял от него и не простил, но хватило ума не лезть в открытую. Таких в столице горстка, и они друг друга знают, и чужих к себе не пускают. – Она помолчала. – Но одного я тебе назову. С него начнёшь. Осторожно.
Глеб ждал. Аграфена понизила голос, хотя в пустом доме их никто не слышал.
– Аптекарь. Зовут Корней Ильич Ставров. Держит лавку на Скорняжном ряду, во втором ярусе. С виду – тихий старик, травы, порошки, мази для господских желудков. – Сухие губы Аграфены тронула невесёлая складка. – А когда-то Ставровы были не аптекарями. Был род, был достаток, было имя. Острожский пустил их по миру тем же способом, что твоих, – через долги, подставных, тихую петлю. Отца Корнея свели в могилу, всё забрали. Корней выжил один, ушёл на дно, выучился на аптекаря и затаился. Двадцать лет толчёт порошки и ждёт. Чего ждёт – сам, верно, уже не знает. Ненависть к Острожскому за эти годы только осела глубже.
Аптекарь. Травник. Человек, который двадцать лет среди ядов и снадобий и при этом ненавидит канцлера. Это нужный мне человек. Я хирург, он травник – мы говорим на одном языке. И у него есть то, чего нет у меня: двадцать лет столичных связей под прикрытием тихой лавки.
Глеб не дал лицу выдать, как точно легла эта ниточка. Но внутри всё встало на место.
– Чем он может быть полезен? – спросил он, будто прикидывал между делом.
– Знанием, – сказала Аграфена. – Аптекарь знает город изнутри, как никто. К нему ходят все – и лакеи за слабительным для господ, и господа за тем, о чём не говорят вслух. Через аптекарскую лавку течёт половина тайн квартала. Что в каком доме болеют, кто кого травит потихоньку, кто за кем посылает ночью. Корней слышит всё и молчит. Если он тебя примет – а это большое «если», он пуганый, – ты получишь уши в городе. Но подойти к нему надо так, чтобы он не закрылся. Один неверный шаг – и он увидит в тебе человека Острожского, и тогда лавка для тебя закроется навсегда. А может, и не только лавка.
– Как подойти? – Глеб подался вперёд.
– Не как боярич. – Аграфена качнула головой. – К нему боярич приходит только за одним – надавить или выведать. Учует сразу. Подойди как… – Она задумалась, оглядела Глеба, и в серых глазах мелькнул расчёт. – А подойди-ка ты как лекарь. Ты ведь не врёшь, что разбираешься в теле, я по рукам твоим вижу, по тому, как ты сел, как держишься. Зайди к нему не покупателем – коллегой. Заговори с ним о деле, в котором он мастер, а господа – невежды. Покажи, что понимаешь в снадобьях, в теле, в хвори. Тихий старик, которого двадцать лет никто не слушал как равного, дрогнет на одно – на уважение к его ремеслу. Зацепи его этим. Дальше он сам приоткроется.
Умно. Чертовски умно. Она даёт ниточку и заодно читает меня, подбирая ключ под замок. Зайти как лекарь к лекарю. Это даже не игра – это правда. Я и есть лекарь. Впервые за всё время мне не надо притворяться. Надо быть собой – тем, кем был Сергей.
Глеб поднялся. День клонился к вечеру, в гостиной густели тени, и засиживаться дольше было незачем – главное он получил.
– Спасибо, Аграфена Зорина, – сказал он, и сказал серьёзно. – Ты дала мне больше, чем я просил. Не только имя – способ.
– Я дала тебе начало. – Она тоже встала, проводила его взглядом, в котором смешались усталость и что-то похожее на давно забытую надежду. – Дальше всё в твоих руках, мальчик. И вот что. – Она остановила его у дверей. – Ставров – проверка. Не только для него, для тебя. Сумеешь подойти к пуганому старику, не спугнув, – значит, годишься для столицы, и я введу тебя дальше, к тем, кто весит больше аптекаря. Спугнёшь – значит, ты ещё мальчик, и я не стану тратить на тебя то, что осталось у Зориных. Понял?
– Понял, – сказал Глеб.
– Тогда иди. И заходи через три дня – расскажешь, как вышло. – Сухие губы дрогнули. – Если выйдет.
Глеб вышел во двор, где старый слуга молча вернул ему нож. Уже темнело, на Прачечной улице зажигались редкие фонари – здесь не такие, как наверху, тусклее, через один. Он шёл обратно к постоялому двору, к Демьяну, и в голове укладывался первый ход.
Не к канцлеру. К аптекарю. Сначала – тихий старик с двадцатилетней ненавистью и ушами по всему городу. И подойти к нему надо тем единственным, что у Глеба настоящее, не маска.
Завтра он шёл в Скорняжный ряд.
Глава 2 Лекарь к лекарю
Скорняжный ряд занимал целый квартал – узкие улочки, где когда-то выделывали кожи, а теперь теснились лавки всех мастей. Запах стоял густой: дублёная кожа, деготь, пряности, и поверх всего – тонкая горьковатая нота трав, которая вела Глеба вернее вывески.
Лавку Ставрова он нашёл по этому запаху. Низкая дверь, потемневшая вывеска с пучком сушёных трав вместо букв – для неграмотных, которых в городе большинство. В окне за мутным стеклом теснились склянки, банки, связки кореньев. Глеб постоял снаружи, не входя, – посмотрел.
Лавка бедная, но не запущенная. Склянки в порядке, по росту, по виду – мастер любит, чтобы под рукой лежало правильно. Пыли на витрине нет, протирает каждый день. Это человек, который держит себя и дело в строгости даже на дне. Аккуратность – последнее, что бросают, когда падают. Если он её сохранил, значит, не сломался до конца.
Он толкнул дверь. Звякнул колокольчик.