Аграфена Зорина ждала в небольшой гостиной, у холодного камина. Глеб ожидал старуху – по тому, как Ольга говорила наша родня в столице. Аграфена оказалась старой: лет восьмидесяти, прямая, сухая, в тёмном платье без украшений, с лицом, на котором годы нужды прорезали резкие складки, но не согнули. Глаза – серые, холодные, умные. Она смотрела на Глеба счётно и недоверчиво: такого долга за собой не помнила.
– От Ольги, – сказала она вместо приветствия. Голос сухой, без выражения. – Садись. И объясни, с чего бы девочке с севера слать ко мне незнакомого мальчишку. Письма не было. Предупреждения не было. Только ты на пороге с её именем во рту.
Глеб сел. Не торопясь. Быстро садятся те, у кого подкашиваются ноги.
– Письмо шло бы дольше меня, – сказал он. – И письмо можно перехватить. Имя на словах надёжнее.
– Имя на словах любой назовёт. – Аграфена не повела бровью. – Ольгу Зорину на севере знают многие. Назвать её – не штука. Чем докажешь, что тебя прислала именно она? Желающих выведать, с кем Зорины держат связь, хватает.
«Умна. Сразу к делу, без любезностей. Не верит – и правильно делает. Будь она доверчива, род бы уже стёрли. Это не препятствие. Это проверка, и хорошо, что она есть».
Глеб не стал спорить и убеждать словами – слова тут ничего не стоили. Он молча снял с шеи цепочку. На ней висело простое серебряное кольцо, потёртое, что дала Ольга. Его он и снял с цепочки, положил на стол перед Аграфеной.
Лицо Аграфены изменилось.
Не сильно – она хорошо владела собой, – но Глеб увидел: узнала. Сухие пальцы взяли кольцо, повернули к свету, нашли что-то с внутренней стороны – клеймо, метку, он не видел, что именно. И когда она подняла глаза, в них была уже не подозрительность – тяжесть.
– Откуда оно у тебя, – тихо сказала она. Это был не вопрос проверки. Это был вопрос человека, который узнал вещь и испугался того, что её узнал.
– Ольга дала. В руку вложила перед тем, как я уехал. Сказала: покажешь Аграфене – примет как своего и не задаст вопросов. – Глеб помолчал. – Вопросы ты всё же задаёшь. Я не в обиде. На твоём месте я бы тоже не поверил мальчишке с дороги.
Аграфена долго молчала, держа кольцо в сухих пальцах. Потом положила его обратно на стол – но ближе к нему, возвращая.
– Это кольцо, – сказала она медленно, – Зорины дают только тем, за кого готовы умереть. Оно – порука. Ольга, отдав его, поручилась за тебя своей кровью и нашей. – Она посмотрела на него в упор, и в холодных серых глазах теперь стояла тревога. – Ты хоть понимаешь, мальчик, что она сделала? Что должно было случиться, чтобы гордая девочка из обнищавшего, но не сломленного рода отдала родовую поруку чужому? Что ты ей такое, что она поставила на тебя всё, что у Зориных осталось, – честь?
Не знал. Думал – ключ. Оказалось – клятва кровью. И я взял, не поняв веса.
Глеб не ответил сразу. Не потому, что не нашёлся, – потому что груз сказанного надо было принять честно, без красивой отговорки.
– Не знал, – сказал он наконец. – Думал, это связь, способ найти своих в чужом городе. Что это порука кровью – не знал. – Он выдержал её взгляд. – Но раз так – тем серьёзнее я к этому отнесусь. Я не уроню того, что она в меня вложила.
Аграфена смотрела на него ещё долго. Холодные глаза читали его лицо так же, как он привык читать чужие, – и от этого было непривычно неуютно, будто пациент вдруг сам взялся ставить тебе диагноз.
– Посмотрим, – сказала она наконец. – Слова дёшевы. Но кольцо настоящее, и Ольгина порука настоящая, а значит, я обязана тебя выслушать и, если сказанное стоит того, помочь. – Она села прямее, сложила сухие руки на коленях. – Говори, мальчик. Зачем ты в столице и чего тебе нужно от Зориных. Только говори правду. Я отличу. Я всю жизнь на лжи живу – чужую вижу за версту.
Глеб молчал секунду, взвешивая. Сколько правды. Та же развилка, что с Демьяном, только цена ошибки выше: Демьян – свой по присяге, Аграфена – чужой человек, которого он видит впервые, пусть и с поручительством Ольги.
Но Ольга поставила на меня весь род. Выходило, что и я должен ответить тем же весом. Полуправдой за полную поруку не платят. Если хочу союзника здесь – надо открыться. Это риск. Но без риска тут будут только знакомые, не союзники.
Он начал говорить.
Аграфена не ждала ответа сразу.
Она поднялась, прошла к буфету, достала графин и две рюмки – простого стекла, без узора, – налила тёмной наливки. Одну придвинула Глебу, другую взяла сама, но пить не стала, грела в сухих пальцах.
– Не отвечай быстро, – сказала она. – Быстрый ответ идёт от крови; голова ещё молчит. Мой муж ответил быстро. – Она усмехнулась, и усмешка вышла горькой. – Подумай. Я не тороплю.
Глеб не притронулся к рюмке. Думать ему было не над чем – он давно ответил себе, ещё на севере, у ворот Академии. Но он понимал: Аграфене нужно не его победить, брошенное с порога. Ей нужно увидеть, что он не мальчишка, который кинется на канцлера с открытым забралом, как кинулся её муж.
– Я уже ответил, – сказал он. – Но не словом. Скажи лучше ты. Твой муж поехал искать правды открыто. Где именно он ошибся? По шагам. Где его взяли?
Аграфена посмотрела на него по-новому: перед ней оказался человек, задавший правильный вопрос.
– Хм. – Она отпила наконец. – Видишь сразу к делу. Хорошо. – Она поставила рюмку. – Он ошибся во всём. Поехал под своим именем. Подал прошение в открытую, через канцелярию, где его прочли раньше, чем оно дошло куда надо. Назвал вслух, при свидетелях, что знает про земли и про то, как они уходят. Думал, если громко крикнуть правду в столице, его услышат честные люди и защитят. – Она качнула головой. – Честных людей в столице не больше, чем везде. А вот тех, кто доносит за грош, – на каждом углу. Его взяли через девять дней. Его взяли чужими руками; сам Острожский, упаси бог, не показывался.
Не его убили – его подставили под систему. Донос, чужие руки, ни одной нити, которую можно дёрнуть к Острожскому. Так и работает настоящая власть. Не марает рук. Это надо запомнить крепче всего.
– Открыто нельзя, – сказал Глеб. – Имя не называть, прошений не подавать, громко не кричать.
– Нельзя, – согласилась Аграфена. – А ты как собирался?
– Тихо. – Глеб подался вперёд. – Я не еду свергать канцлера, у меня нет ни войска, ни связей, ни имени. Я еду к нему в дом. Он сам меня позвал – под крыло, учить, открывать двери. Способному мальчику из глуши.
Аграфена замерла с рюмкой в руке.
– Он тебя позвал. – Она произнесла это медленно, будто пробуя на прочность. – Острожский. Сам.
– Сам. Прислал людей после турнира. Бумага придёт на днях.
Сухие пальцы Аграфены чуть сжали стекло. Она поставила рюмку, встала и прошлась по гостиной. Глеб видел: это была работа мысли, расклад сложного дела.
– Ты понимаешь, что это меняет всё, – сказала она наконец, не оборачиваясь. – Мой муж ломился в запертую дверь снаружи. А тебя зовут войти. Сам хозяин открывает. – Она обернулась, и в серых глазах был расчёт. – Удача здесь переплелась с ловушкой. Острожский не зовёт мальчиков из любопытства. Если позвал – ты ему зачем-то нужен. Вопрос – зачем.
– Я думал об этом, – сказал Глеб. – Он сказал через людей: ценит головы, особенно в тех, кого прочие списали. Я на турнире взял не силой – тактикой, обманом, расчётом. Он покупает силу мешками, а такие головы – редкость. Хочет прибрать, пока не прибрал кто другой.
– Возможно. – Аграфена не выглядела убеждённой. – Возможно, и так. А возможно, он что-то знает про твой род, чего не знаешь даже ты, и зовёт то, что за ней. – Она снова села, в упор. – Ты сказал, под вашей землёй что-то есть, из-за чего скупают. Что именно?
«Вот граница. Дальше – про осколок, про Источник. Это уже не „третье”, это его край. Назвать – значит отдать ей то, за что убивают. Не назвать – значит держать союзника наполовину слепым, как Демьяна. И она это поймёт, она умна».
Глеб молчал секунду дольше, чем следовало, и Аграфена это заметила – её взгляд стал острее.